Владимир Корн – Один и без оружия (страница 16)

«Мозг, я погибаю!» — И истерически захохотал, морщась от боли в горле, как и во всем теле. Чувствую, что еще немного — и заплачу от полной безысходности. Навзрыд, как в далеком детстве.

Края моей ловушки сходились над головой почти на нет. Попробовать упереться руками и ногами в стенки? Увы, будь я ростом, как тот же Янис, возможно, и получилось бы.

Попытаться закинуть наверх какой-нибудь крюк? Если снять с винтовки ремень и соединить его с портупеей, их общей длины хватить должно. Но из чего сделать крюк? Так, разгрузка, нож, запасные магазины, фляжка… Я лихорадочно ощупывал себя. Нет, все это не варианты. Завязать на конце импровизированной веревки петлю и закидывать ее наверх в надежде, что она за что-нибудь зацепится? Но веревка значительно укоротится. Причем настолько, что способ потеряет всякий смысл.

Вырыть ступени в стенке ловушки? Чем вырыть? Чем угодно! Руками, прикладом, стволом, пряжкой, ножом… да хоть зубами, лишь бы спастись!

Глина, мягкая, полностью пропитанная влагой, поддавалась легко. И так же легко обвалилась, когда ниша оказалась достаточно глубокой для того, чтобы вставить в нее ногу.

Наган во внутреннем кармане! Как я про него забыл?! И как хорошо, что забрал его назад у Светланы! Не из жадности. Это только по дороге из супермаркета к машине лишний килограмм можно и не ощутить. Но только не в том случае, когда приходится топать весь световой день. Да — револьвер вымок, да — мусор мог попасть и в него. Но не настолько, чтобы он отказал.

Стреляя раз за разом в уже почти темное небо, я отчетливо понимал, что выстрелы из него могут быть слышны только мне самому. Но не Греку и остальным, даже если они находятся в нескольких десятках метров, настолько разбушевалась стихия.

Корни. С их помощью мне удалось подняться на ноги. Так почему бы им не помочь мне выбраться? Или хотя бы не утонуть во все прибывающей воде?

Корней было сколько угодно и разных — скользких, шершавых, совсем тоненьких и потолще.

Корни походили друг на друга только в одном: стоило на них повиснуть всем весом тела, как они тут же обрывались. Некоторые — с легкостью, другие — нехотя. Но без исключения все.

«Глупо, как же все глупо! — думал я, борясь с подступающим все ближе отчаянием. — Сдохнуть вот так, в какой-то вонючей глиняной жиже. Выжить тогда, когда и шансов-то совсем не было. Не свернуть себе шею, угодив сюда. И захлебнуться, потому что не смог выбраться».

Портупея с привязанным к ней ружейным ремнем, сколько ни забрасывал ее наверх, так и не смогла ни за что зацепиться. Один раз как будто бы удалось, и я, поднимаясь наверх, даже успел разок перехватить руками, когда то, что ее держало, не выдержало. Падая, ушел с головой в воду, успев нахлебаться от неожиданности.

Вода поднялась уже по грудь и явно не желала на этом останавливаться.

«Думай, Игорь, думай! — молил себя я, самым краешком сознания понимая: запаникую, и все, каюк. — Так, а что, если попробовать использовать ствол от винтовки как дыхательную трубку?»

Читал или в кино видел: подобным образом спаслись от погони. Спрятавшись под воду и дыша через… нет, не через ствол — через камышинку, но какая разница! Ствол у винтовки полуметровый, и отчаянно хочется надеяться, что выше вода не поднимется. Больше надеяться уже и не на что. Ствол не заканчивается мушкой, и пламегаситель не щелевидный — обычной воронкой. Специалист по всему, что только может стрелять и что можно удержать в руках, Гриша Сноуден утверждал: базовый вариант. И это мое счастье. Или же нет, если вода поднимется выше пятидесяти пяти сантиметров, от которых полностью будет зависеть моя жизнь.

«Так, одной рукой винтовку вертикально долго не удержать, а вторая обязательно понадобится, чтобы сохранять равновесие. И еще каску под ноги — совсем немного, но росту прибавит».

Голова еще думала, а руки уже работали, разбирая винтовку на составные части. Магазин, пружина с газоотводной трубкой, затвор по очереди летели куда-то в практически полностью сгустившуюся темноту. Небольшая задержка с винтом, который соединяет ствол с затворной рамой и прикладом. Содранная кожа, порезанный ножом палец, и вот уже в руке то, что мне нужно. Оставалось только его прочистить, иначе вся затея летит в тартарары. Продуть ствол не хватило давления в легких, и я судорожно начал водить им перед собой в воде, время от времени поднося ко рту.

Ну наконец-то! Теперь необходимо пристроить его так, чтобы не наклонило течением. И самому устроиться, чтобы не клонило уже меня. Ведь стоит только неловко переступить с ноги на ногу и потерять равновесие, удастся ли мне снова вздохнуть? Да и соображу ли я, где верх, а где низ?

Сколько мне пришлось простоять в позе горниста, зажав губами пламегаситель, удерживая его одной рукой, другой ухватившись за корень, когда вода покрывала меня с головой, даже не представляю. Наверное, считаные минуты. А возможно, и час. Но без преувеличения — это было самое трудное в моей жизни. И самое страшное. Когда надежда, что стоит потерпеть совсем немного и вода начнет спадать, сменялась приступом отчаяния. Дождь может идти неделю, и, даже если уровень не поднимется ни на миллиметр, мне не выжить. Рано или поздно затекут руки или помимо моего желания подогнутся ноги, и тогда все. Еще мне вспомнилось, что даже такая мизерная разница в давлении, обусловленная длиной трубки, через которую дышал, в дальнейшем может отразиться на легких негативно, но на это было как раз плевать. Дожить бы еще до «дальнейшего», а не остаться на дне.

Уровень воды начал падать стремительно, вероятно, ее поток промыл для себя новый путь. Вот она закрывает меня с головой — и вдруг уже плещется, едва достигая колен. Начал он падать в тот самый миг, когда я всерьез обдумывал мысль: а не проще ли сунуть в рот вместо ствола ФН ФАЛа ствол нагана и покончить с этим раз и навсегда? Останавливало лишь то, что револьвер пуст.

И снова, как в самом начале, воды по щиколотку. С той лишь разницей, что вокруг — непроглядная тьма. Дрожали руки, ходили ходуном ноги, и я сел там, где стоял. Тогда-то ко мне и вернулась боль. В голове, шее, ребрах, плече… Но сейчас она меня даже радовала — это у мертвых ничего не болит. А значит, я жив. Жив! И обязательно найду способ выбраться отсюда. Причем сделаю это как можно скорее. Кто может дать гарантию, что вода не начнет подниматься вновь?

После недолгого поиска всего-то в паре шагов на ощупь обнаружился корень. Толстый, шикарный корень, который уходил наверх. Раньше его не было точно, что означало: чтобы его обнажить, потоку понадобилось унести с собой часть земли.

Наверх мне удалось выбраться с третьей попытки, чтобы, ползя на карачках, убраться как можно дальше от места, которое едва не стало моей могилой. Затем только и оставалось, что дождаться рассвета, заново переживая все то, что мне пришлось пережить. А также радоваться тому, что в барабане нагана осталось два патрона. Они были без следов от бойка, это означало, что они не дали осечки — я попросту выстрелил не семь раз, как был уверен, а пять. Как же замечательно, что не знал этого раньше! И пускай пули нагана способны разве что перещелкать блох на коже какого-нибудь хищника наподобие гвайзела или эмбары — револьвер не окончательно пуст. И патронов не всего две штуки, а целая пара.

Дождь закончился, когда уже полностью рассвело. Так же внезапно, как и начался. Минутой ранее лил как из ведра, и все, его вдруг не стало. И лишь одна за другой падали капли с промокшей не меньше меня кроны дерева, под которым пришлось скоротать ночь.

К реке я спускался с такой осторожностью, как будто пересекал минное поле. Понимал, что вряд ли со мной случится нечто подобное во второй раз подряд, и все же был не в состоянии ничего с собой поделать.

Первым делом отмыл револьвер, вставил оба патрона в барабан, провернув его так, чтобы в случае необходимости не было нужды щелкать спуском вхолостую. Положил его на камень рядом с собой и начал сдирать с себя одежду. Полностью, не оставляя ничего. Затем долго плескался у берега, пытаясь смыть с себя не только грязь, но и весь тот страх, который пришлось пережить этой ночью. Дальше занялся плечом.

На нем оказалась довольно большая рана. Длиной почти с мизинец и с разошедшимися краями. Грязи в ней как будто бы не осталось, но это совсем не гарантировало, что инфекция не попала внутрь. Следовало ее обработать, после чего наложить швы. И если для обработки в кармашке разгрузки в небольшой аптечке валялся какой-то антибиотик в таблетках, то со вторым все было сложно. И сам я не Рембо, и шить нечем. Оставалось только растолочь таблетки в порошок, засыпать в рану и перевязать. Знать бы еще, в состоянии ли помочь земные лекарства против местных инфекций. Вообще-то должны. Иначе зачем их все носят с собой? Но в любом случае лишним не будет.

Всего у меня имелось четыре таблетки. В бумажной конвалюте со стершимся названием, но Дед Пихто, который меня ими снабдил, клятвенно уверял, что это именно антибиотики. Я растолок сразу две, присыпал рану, стараясь, чтобы получившийся порошок попал точно в цель. Приложил сверху лист какого-то растения, надеясь, что это не местный борщевик, и перевязал бинтом. Не стерильным, но и не лоскутом, оторванным от футболки. Улыбнулся — больше поморщился, вспомнив слова Профа, что наш мозг воспринимает цены на товары теми же своими участками, что и боль.