Владимир Клипель – Лесные узоры (страница 4)

Только Якуб в поле, как перед домом молодой панич появляется, эдаким фертом похаживает, всякие приятные слова сестрице говорит. Известно, женщинам такое нравится. Долго ли, нет ли ходил так черт (потому что никакой это был не панич, а самый настоящий черт. Дело-то происходило в Белоруссии, мои родичи оттуда приехали, а уж там, по лесам да болотам, всякой нечисти полно, и черту ничего не стоило принять любое обличье), только улестил он женушку Якубову. Стала она под всякими предлогами муженька подальше спроваживать, чтоб наедине с паничем побыть: то ей птичьего молочка захотелось, то в полночь со старой заброшенной мельницы мучки принеси, то еще что надумает.

Понял наконец Якуб, что старается сжить его со свету женушка. Пришел он, начал у нее допытываться, и призналась она во всем. Что делать было? Взял тогда Якуб две кружки, на стол поставил и сказал:

— В одну кружку слезы лей по мне, в другую — по нечистому, а я пойду на три дня по делам.

Три дня и три ночи проплакала сестра. Пришел Якуб, видит — по нечистому полна кружка слез, а по нему — едва на донышке. Сказал тогда Якуб сестре:

— Раз не любишь ты меня больше, уйду я куда глаза глядят. Будешь ты меня звать, но никогда больше не дозовешься.

С этими словами он взял ее, с руки на руку перекинул, и сестра превратилась в серую кукушку, вспорхнула и улетела в лес. Вылетая, она обронила с ноги сапожок, и на том месте, где он упал, вырос красивый лесной цветок.

С тех пор больше никто ни брата, ни сестры не видел. Зато каждой весной все слышат, как зовет сестра своего братца:

— Я-куб! Я-куб! Я-куб!..

«Я-куб», а вовсе не «ку-ку!», как некоторые считают. Позовет, позовет она его в одном месте, летит в другое:

— Я-куб! Я-куб!

Не дозвавшись, вспомнит она про своего панича-черта, засмеется от радости и полетит к нему в глушь. Летит низко, между самыми кустами, чтоб люди не видели. Вот поэтому-то услышать кукушку может всякий, а увидеть ее трудно. Бесшумно мелькнет мимо вас темная птица и скроется в зеленой чаще, так что и разглядеть ее не успеете.

Слушая кукушку, вспомнил я эту печальную историю, давным-давно рассказанную мне матерью, вспомнил многое другое, что было и не сбылось и до сих пор лежало в самых потаенных уголках, а теперь вдруг ворохнулось. Вспомнил, и стало мне жаль кукушку и еще что-то не сбывшееся (у каждого ведь, если копнуть, найдется о чем пожалеть: эх, не так надо было поступить, а совсем иначе. Тогда все повернулось бы по-другому. Мы часто так думаем, забывая, что и на той тропке, по которой следовало идти, всегда нашлись бы и свои ямки, и камешки и было где споткнуться).

Я бы долго стоял, подпирая дубок плечом и раздумывая, если б меня не отыскали комары. Прилетел один, укусил. Летит второй и с той же песней: «Од-дин!» Третий…

Да позвольте, хоть вы вроде извиняетесь, но ведь я тоже в конце концов один, а вас много! Отмахнулся я от них и нырнул в зеленые кусты, чтоб они даже след мой потеряли. Под орешничком и дубнячком оказалось полно ландышей, и такие они стояли опрятненькие, с нанизанными на один стебелек колокольчиками, что я не удержался от соблазна, забыл про свою мимолетную грусть и принялся их собирать. Когда набрал их целый пучок, срезал в середку розовый цветок шипишки — и получился букет. Хотел добавить еще веточку калины с бутоном крупных желтоватых цветов — крупных по краям и мелких посередине, но раздумал: лишнее! Много тут было и примул, которые мы еще называем анютиными глазками, но они уже отцветали, потеряли свою розовую свежесть, выглядели вылинявшими, как ото случается с небом в жаркие июльские дни, когда над землей виснет марево испарений и небо смотрится хоть и безоблачным, но белесым.

Кукушкиных сапожек — этих красивых цветов, нижний лепесток у которых висит мешочком, я не нашел. Наверное, они понадобились кукушке и она их надела на свои ножки: время-то весеннее, сырое!

Так и развеял, растряс по кустам я свою грусть, и так легко стало у меня на душе, будто промыло ее чистой ключевой водичкой. И я подумал: хорошо все-таки, когда есть о чем погрустить, о чем вспомнить, побыв вот так наедине в тихом лесу или у костра на берегу реки. Из омытой души с новой силой начинают бить родники, хочется жить, работать, делать людям добро и оставить после себя след, по которому еще долго шли бы другие.

Домой я вернулся вовремя: на небесных путях при перегруппировке создалась пробка, облака скучились в большую белую гору, потом налились тяжелой синевой, и брызнул дождь, да как полил, так и лил всю ночь напролет!

ПОРА СЕНОКОСНАЯ

Мне хорошо помнится день, когда я впервые вышел к Алге, небольшой таежной речке, текущей среди марей и лиственничников. Я жил тогда на станции Литовко, располагал большим запасом времени и мог бродить по окрестным сопкам в поисках живописных мест. С вершины ближней сопки открывался вид на долину Алги, казалось, до речки не очень далеко — километров двенадцать-пятнадцать. Говорили к тому же, что в Алге хорошо ловятся караси. И я надумал туда сходить.

Вышел я утром, по росе. Путь лежал сначала по дорожке мимо поселковых огородов, там она растекалась на тропки и в лесу терялась вовсе в зарослях орешника, леспедецы, каких-то ползучих трав, которые, словно сеткой, накрывали землю. Над этими зарослями высились монгольские низкорослые дубки с черными от постоянной сырости и частых лесных палов стволами. Очень скоро я достиг перевала. Июльский день начинался жаркий, солнце стало крепко припекать, и над землей струилось марево, размывая очертания предметов. В прогалинки между деревьями хорошо проглядывалась долина Алги, сама речка и даже ее отдельные плесы. Они поблескивали в затишных местах и густо синели там, где воду ершил ветерок. Казалось, будто обронил кто-то в траву голубое ожерелье…

Наметив направление, я подался вниз прямиком. Идти было легко, шелестели у ног высокие густые папоротники, пошумливал в верхушках деревьев ветерок, но внизу пока было тихо. Ветер тянул с юго-западной стороны, а это верный признак хорошей устойчивой погоды, так необходимой в сенокосную пору. Чем дальше, тем напористей он становился. Когда я спустился к подножию сопки в редкий белоствольный березник, он разгулялся вовсю. По высокому вейнику, широкой полосой тянувшемуся вдоль опушки, гуляли желтогривые волны. Стояла пора колошения трав, и ветер пригибал к земле высокий, по грудь вейник, словно бы клонил его под острое жало «литовки», а непокорная трава всякий раз пересиливала напор, выпрямлялась и от этого моталась из стороны в сторону.

Хорошо косить, когда ветер клонит перед тобой траву, а ты только косой — вжик, вжик! — да замах пошире, со всего плеча, да ноги вперед тверже, а левую руку к себе покрепче, чтоб коса носком не зарывалась, а пяткой, пяткой под самый корень выбривала луговину. Да, под такой ветерок хоть косить, хоть сгребать — одно удовольствие. Лет двенадцать мне было, когда отец учил меня этому делу, и мы каждый год накашивали для своей буренки сена. Очень хорошо все помнится до сих пор. Хоть в нашу пору все больше на машины полагаются, но есть отрада и в ручном труде. Есть! Только сумей ее найти, почувствовать…

Редко выпадают у нас в июле такие веселенькие деньки, но уж если выдался — дыши полной грудью, не надышишься, до того напоен воздух ароматами. Шумят, шумят березки, аж гуд идет по тайге и до луговины докатывается. Свежий ветерок прогнал застойную муть испарений, что с утра начала копиться над таежными просторами, небо стало звонкое, синее, очертания сопок отчетливыми. Кучевые облачка плывут ровненькие, будто галушечки в молоке, одинаковые: не дает им ветер разрастаться ввысь, громоздиться в причудливые башни, быстренько гонит их по-над долинами и сопками, все дальше и дальше, к самому морю. И они бегут послушно, лишь чуть наклонившись вперед, как дружная ротная цепь, поднявшаяся в атаку, пока не хлестнула по ней пулеметная очередь…

Много у меня в ту пору было забот, потому что время послевоенное, трудное, семьей обзавестись успел, а делу еще не научился, и бедовал я здорово. Но странно, что чем дальше я шел, тем покойнее становилось у меня на душе, словно бы этот ветреный гул выметал из души все наносное, лишнее, все обиды и боль от мелких уколов судьбы, оставляя лишь безмерную доброту ко всему живому. Казалось, что она ширится, растет, подымает меня, словно бы на крыльях, и делает сильным. Не физически, нет, потому что против всякой силы всегда найдется сила бо́льшая, но нет силы, которая устояла бы перед добрыми помыслами человека. А мне так необходимо было устоять самому, найти место в жизни.

МАХАОНЫ

Бикином идет лодка. Два дня назад несколько человек сбились в одну компанию, чтобы вместе искать женьшень. В их числе еду и я. Один лежит в носу лодки, раскинувшись вольготно, и спит. Двое других о чем-то лениво болтают, о чем — не разобрать из-за шума мотора. Федор Михайлович — наш признанный старшинка — дремлет, откинувшись на мешки с поклажей, а я бездумно смотрю на убегающую назад голубую воду. За многие годы река сумела пробить среди гор широкую долину, устелила свое русло выбеленными галечниками и теперь струится свободно и плавно, хотя и быстро. Казалось, не по воде, а по сбегающей навстречу шелковистой ткани всползает лодка от переката к перекату. Ткань переливается, перенимая голубизну неба и оттенки причудливых кучевых облаков.