Владимир Киреев – На обочине (страница 15)

Он смотрел на домочадцев крошечными щелками заплывших глаз, дрожал и трезвел, сидя на топчане.

Мать Анна с Лукерьей и внучатами готовились завтракать. Здесь же кружилось с десяток мух, другие ползали по столу.

– Степа, ты лоб-то разучился крестить? – косясь на старшего внука, заворчала Анна.

Мальчик с показным усердием осенил себя крестом, желая угодить бабушке.

Чугунок постных щей быстро пустел. Младший, Андрей, жадно набивал рот, румяные его щеки раздувались от удовольствия. Ольга ела робко, Аксинья совсем не ела, отбиваясь руками от неугомонных мух.

– Жена где?! – вдруг хрипло гаркнул Ефим, и Андрей от неожиданности уронил ложку. – А ну вон из-за стола, коли жрать не хочешь! – злобно бросил он племяннику.

Лукерья вздрогнула, словно от выстрела, и с возмущением посмотрела на брата:

– Как тебе не стыдно на мальца кричать! Погляди на себя, сам-то допился, на дикого зверя похож стал.

– А что сам? Ну, выпил немножко, зря ты на меня нападаешь, сестрица.

Анна встала из-за стола и подошла к сыну. Бледная, измученная, словно после болезни, она закрывала лицо руками, стараясь сдержать слезы, и запричитала:

– В кого же ты такой уродился? Дети как дети, а ты чистый ирод. Ни отца, ни матери тебе не жалко, ни жены с детьми. Ох и устали все от твоего пьянства! Сил нет.

Ефим, опустив голову, молчал.

– Сынок, что ты с нами делаешь?.. Пощади ты нас-то! – сказала она умоляюще.

Анна подошла к печи, ухватом достала чугунок с пшенной кашей, заправленной прогорклым льняным маслом, и поставила на стол. Андрей первым запустил ложку в чугунок, но, уже поднеся ее ко рту, вдруг замер, выпучив глаза на гневливого дядю.

– Ешь, ешь, – заулыбался Ефим. Потом встрепенулся, мотнул взъерошенной головой и громко крякнул в кулак: – Эх, дозволь, мама, рассольцу хлебнуть, а то до шинка не дойду.

– Как так?! Чуть свет, а ты уже похмеляться навострился. Совсем из ума выжил? – в хату вошла Меланья и, бросив охапку дров у печи, сверкнула злым взглядом в сторону мужа: – Ты б лучше пошел отцу подсобил, лодырь!

Ефим, вздохнув, кашлянул и отвернулся к окну. Он понимал, что виноват перед матерью, перед отцом и, главное, перед женой. Знал, что разговора сегодня не получится, не тот настрой у домочадцев. Он встал, ополоснул под рукомойником лицо. Не глядя ни на кого, прямо из ведра попил воды, откашлялся. Подошел к жене, бухнулся на колени и запричитал:

– Прости ты меня, окаянного! Не стою я тебя…

– Хватит уже бражничать, сколько можно! – истерично закричала вышедшая из себя Меланья. – Посмотри на себя! На кого ты стал похож?!

Голос ее дрожал и срывался, но она говорила открыто и громко, не считаясь с тем, что даже соседи слышат каждое ее слово. Что они подумают и скажут, ей было уже все равно.

– А ты не гавкай! – встрепенулся Ефим. – День буду пить, да еще день! Понятно? Не пить – так это бунт против государя-батюшки, он для нас все это делает, для нас старается.

– Ты лучше о семье подумал бы. Отделиться он решил! – всплеснула руками жена. – А таперича что? – она вплотную подошла к мужу, взяла со стола ухват и стала угрожающе потрясать им. – Отвечай, сатана!

Меланья с побелевшими губами и злыми глазами казалась воплощением ярости. Она едва сдерживалась, чтобы не опустить ухват на спину мужа.

– Будя тебе! – попытался улыбнуться Ефим. – Чего расшумелась? Не одни мы бедствуем, все мыкаются.

Отодвинув в сторону жену, он взял с полки ковш и, раздвигая в кадушке огурцы и стебли укропа, зачерпнул рассола. Стал жадными глотками пить терпкий напиток, спеша и проливая его на пол.

– Правильно мама гуторит: ирод ты проклятый, чтоб тебя короста заела! – с тоской и болью выдавила Меланья и, истово осенив себя крестным знамением, испуганно шепнула: – Прости господи.

– Цыц, баба! – оборвал ее Ефим и, шатаясь, вышел из избы.

Во дворе отец возился у телеги. Чтобы не попасть ему на глаза, Ефим прошмыгнул за ограду и вышел на улицу.

Возле своего дома на лавке сидел старик Терещенко, рядом с ним болтал ногами внук Федька. Заметив подслеповатыми глазами Ефима, он с трудом поднялся, скрипя истертыми коленями и опираясь на трость, нервно сжал свободную руку в кулак и стал грозить ему:

– Ах ты, слякоть бесстыжая, честь казака позоришь!

Тот равнодушно смотрел на старика.

– Чаго молчишь, язык проглотил?

Ефим качался из стороны в сторону, спина сгорбатилась, он тщетно пытался ее выпрямить, чтобы достойно выглядеть в глазах старика, но у него не получалось.

– Я, дядька Василий, пью вовсе не оттого, что хочется, а потому, что тяготит жизнь.

– А кого она не тяготит? Одни от водки в петлю лезут, другие – в тюрьму. А ты чаго ищешь?

– Я покоя ищу. В душе покоя.

– Посмотри, на кого ты похож! В забулдыгу, в пьяницу превратился! – Терещенко замахнулся тростью и хотел было огреть нерадивого соседа, но потом остепенился. – Жахнуть бы тебя батогом, да мараться неохота, – плечи его нервно вздрагивали, он перевел взгляд на церковь, тяжело вздохнул, успокоился, перекрестился и сменил гнев на милость: – Сынок, у тебя ж тятька – добрый хозяин, а дед твой казак был от бога. Дед задушил бы тебя своими руками, кабы живой был.

Ефим, недовольно морщась, скосил глаза в сторону старого казака и через силу произнес:

– Я, дядька Василий, больше не стану пить. Худо сегодня мне. Сейчас опохмелюсь – и все, больше ни разу не буду.

– Врешь ты все! Глянь на себя! Слизь болотная, да и только. Лучше бы себе новые лапти справил, а то вон как обносились.

6

Меланья не находила себе места. Она не стала завтракать, оделась и побежала в шинок. По пути встретила Марию, жену Семена Грибова. Та разговаривала с Глафирой, жаловалась на мужа-пьяницу. Глафира игривым певучим голосом успокаивала ее:

– Да и черт с ними, пусть пьют, может, окочурятся быстрее. Я на своего после того, как увезли Еленку, рукой махнула.

– Я вот решила к батюшке сходить, совета у него спросить, – рассуждала Мария.

– Давай сначала в шинок зайдем, может, там управу на них найдем, – возмутилась Меланья. – Что батюшку по пустякам беспокоить?

– Ну, сходите, сходите, – ехидно ухмыльнулась Глафира.

Женщины вдвоем отправились в шинок и стали упрашивать хозяина не продавать водку мужьям. Видя перед собой раскрасневшееся и расплывшееся в улыбке лицо Давида Карловича, Меланья не выдержала и закричала на него:

– Пользуетесь слабостью мужика, гневите бога, продаете зелье, а что с нами будет, вас не тревожит!

– Послушайте, женщины, – поправляя на голове ермолку, ощерился хозяин, – зачем вы кричите? Идите отсюда подобру-поздорову. Разве я силком их сюда тащу? Сами идут: видать, им здесь больше нравится, чем дома. Значит, плохо привечаете мужей своих.

– Ну что, нашли управу? – спросила, усмехаясь, Глафира, встретив Марию и Меланью, возвращавшихся из шинка. – Им гроши нужны, а до людей им дела нет, хоть все пусть сдохнут.

7

В отчаянии побрели Меланья с Марией по пыльной улице в церковь.

Войдя в храм, они воспаленными от бессонных ночей глазами смотрели на иконы и молились.

Вслед за ними в церковь тихо вошла Авдотья, жена Еремея.

– Как ты? – тихо спросила у нее Меланья.

Авдотья подошла ближе. Голову ее покрывал серый платок, лицо было чернее ночи, худая спина сгорбилась. В синих глазах застыло страдание, она тихо заплакала. Успокоившись, перекрестилась на иконы:

– Матерь Божья, заступница, помоги мне, спаси от позора, от бед, измучилась я со своим мужем.

Меланья, глядя на нее, завздыхала и перекрестилась.

– Я увидела, что вы в церковь пошлепали, ну и решила за вами пойти. Надо спасать наших мужиков, – неожиданно твердо произнесла Авдотья.

– Как же мы их спасем?

– А я и не знаю. Сейчас батюшку найдем. Пусть совет даст.

Отец Дионисий внимательно слушал прихожанок. Высокий, с большими серыми глазами и окладистой бородой, одетый в простенькую рясу, он каждым движением и взглядом выражал сочувствие этим женщинам. Он всегда был строг, сосредоточен, благородная седина придавала его облику нечто божественное.

– До недавнего времени ничего худого про наших прихожан не слышал, а как все взбаламутили паны, тут и началось богохульство. Песнями меня вчера встретил твой благоверный на улице, – обратился он к Меланье. – Кому пост, а кому святки.

– И не говорите, батюшка! – она развела руками. – Что мне с ним делать-то? Ума не приложу.

– Может, вы их, батюшка, вразумите? – взмолилась Авдотья. – Чай они живые и бога боятся.