Владимир Каржавин – Тайный детонатор (страница 45)

— Нет, на сегодня хватит. Завтра я все факты выложу Банных, а он, думаю, добьется у прокурора разрешения на обыск.

На следующее утро Дружинин был в Управлении. Чувство того, что он на правильном пути, придавало силы. Но Банных куда-то уехал и появиться должен был не раньше часа дня. У Сергея было несколько часов свободного времени. Когда он наконец переступил порог кабинета, то неожиданно для себя услышал:

— Ну, что вы интересного вчера в квартире нашли?

Дружинин понял, что речь идет о квартире Воропаева, как и то, что за ними следили. Это его смутило, но полковнику Банных он выложил все факты, которые он считал заслуживающими внимания. Исполняющий обязанности начальника Управления выслушал и тяжело вздохнул:

— Опять вы про «Золотой ярлык». Десятки людей купили его в таких банках. А этот Воропаев чем хуже?

— Но экспертиза установила, что при взрывах в Челябинске и Краснодаре пороховой заряд был заложен в банку из-под какао.

— Экспертиза? Чья экспертиза?

— В УВД Минин ее организовал.

— Почему не наша?

— Это к Дедюхину вопрос. По нашим предварительным данным, порох был заложен в жестяную банку. Какую именно, уточнять не стали. Дело-то закрыли.

Затем Дружинин поведал все о загадочном устройстве, что хранилось в кладовке квартиры Воропаева. Банных задумался, потом спросил:

— Ну, и для чего оно? Может, это самогонный аппарат?

Сергей почувствовал волнение:

— Товарищ полковник, это не все. Я до вашего прихода побывал в местной психбольнице и узнал кое-что интересное. Оказывается, Борисенков, который, по предположению Царегородцева, устроил взрыв в Клину, два года назад был помещен в эту самую психушку как человек, который направо и налево кричал, что большевики убили царя Николая и всю царскую семью и грозился отомстить. А спустя год новая комиссия врачей-психиатров признала Борисенкова неопасным для общества, и он вышел на свободу. Не догадываетесь, кто был председателем комиссии?

— Уж не Воропаев ли?

— Так точно, Воропаев.

Банных переменился в лице.

— А вот это уже интересно. Получается, они знакомы?

Дружинин не ответил и продолжал:

— Но и это еще не все. В ваше отсутствие я заново просмотрел дело Крохмаля, и мне показалось странным следующее. В доме Крохмаля в прихожей были обнаружены отпечатки пальцев, не принадлежащие Крохмалю. Чьи они? Тогда, три месяца назад, разбираться не стали — Крохмаль написал посмертное покаянное письмо, и дело закрыли. А сейчас я не сомневаюсь, что это были отпечатки Воропаева, который последним был у Крохмаля и, скорее всего, подмешал ему яд в коньяк.

Выслушав Дружинина, Банных взялся за телефон. Разговаривал недолго.

— Да-да. Надо срочно увидеться, — последнее, что услышал Дружинин из разговора.

Положив трубку, Банных поднялся:

— Поехали, майор. Прокурор ждет.

Серебристый авиалайнер не спеша подъезжал к зданию аэровокзала. Жужжали двигатели, заканчивающие свою работу; стройной линией высвечивались огни иллюминаторов. Сергей Дружинин и двое оперативников со второго этажа здания наблюдали за происходящим. Невдалеке от них стояли встречающие: председатель спорткомитета Торговкин, в прошлом тренер легкоатлетов Игнатенко, еще несколько человек, а также родные и друзья спортсменов.

Наконец подали трап. Сергей и оперативники спустились этажом ниже и, показав удостоверения дежурному, вышли на летное поле. Поскольку Воропаева в лицо они не видели, а представляли только по небольшой фотографии из личного дела, вместе с ними к трапу самолета направился и Игнатенко, хорошо знавший Воропаева.

Спортсмены, военнослужащие, возвращающиеся из отпуска отдыхающие — разношерстная толпа быстро перемещалась к зданию аэровокзала. Сергей всматривался в лица, временами переводя взгляд на Игнатенко. Тот по просьбе Сергея должен был при виде Воропаева подойти к нему, поздороваться и завязать разговор. Но Игнатенко напряженно смотрел на парней и девушек в спортивных костюмах и с большими спортивными сумками. Впереди них уверенным шагом шел высокий человек лет сорока пяти, очевидно, глава делегации. Воропаева среди них не было.

— Герман! — окликнул его Игнатенко.

Тот подошел и, улыбнувшись, подал руку.

— Здравствуйте, Борис Васильевич. Спасибо, что пришли встречать.

Затем тот, кого звали Германом, сделал знак своим подопечным:

— Идите, ребята, там на площади для вас стоит автобус. Я минут на десять задержусь.

По разговору Германа и Игнатенко Сергей понял, что Герман его ученик, а ныне старший тренер сборной области. Разговоры же у них были в основном на спортивные темы, в первую очередь о предстоящей Спартакиаде народов СССР в Москве. Лишь в конце беседы Игнатенко как бы невзначай спросил:

— А где же тренер-консультант? Куда Воропаева подевали?

Герман усмехнулся:

— Если вы имеете в виду Юрия Григорьевича, то он приедет поездом.

— Поездом? Завтра?

— Не могу сказать. Мы пробыли в Клину три дня. Собирались уезжать, а он заявил, что ненадолго остается. У него там родственники.

— Так поездом или самолетом?

— Поездом, это точно. Он последнее время самолетами не летает.

Дружинин понял, что ему пора вмешаться:

— Простите, Герман. Меня зовут Сергей Никитич. Я пришел встречать Юрия Григорьевича, а его нет. Вы не могли бы объяснить, почему он предпочитает поезд, а не самолет?

Глава делегации устремил взгляд куда-то вдаль, видимо, размышлял, вспоминал. Потом перевел взгляд на Сергея.

— Сам не пойму. Год назад мы вместе летели в Ленинград. Я по своим делам, он — по своим. Так он признался, что в самолетах хорошо спит. А теперь, когда вернулся к нам работать тренером-консультантом — предпочитает ездить только на поезде.

— Может, фобия?

— Да не было у него никакой фобии. Он сам, насколько мне известно, лечит людей с фобиями.

Теперь настало время задуматься Сергею. Герман с Игнатенко подходили уже к зданию аэровокзала, а Дружинин все размышлял: «Поезд… почему именно поезд? Что ж, придется караулить Воропаева на вокзале».

Но и на вокзале не получилось. Из всех поездов, следовавших в последние дни из Москвы до Челябинска или проходящих через Челябинск, никто, похожий на Воропаева, на станции не сходил.

Он чувствовал, что стал ненавидеть поезд. Опять мотаться, лежа на полке, слушая храп или хохот попутчиков. Опять перекусывать бутербродами с чаем из граненых стаканов в подстаканниках. Сходить в вагон-ресторан? Нет, нельзя: под нижней полкой его чемодан, а в чемодане самое ценное, что у него есть — портативный генератор инфразвука под названием «Шмель». Такой ни на минуту нельзя оставлять без внимания. Мало ли что…

Почему «Шмель»? Да потому что единственный элемент в устройстве, который издавал звук, был преобразователь частоты, и звук его походил на жужжание шмеля над яблоневой веткой. Ему понравилось такое название, и он дал своему изобретению имя «Шмель». Конечно, сам принцип генерации инфразвуковых колебаний изобрел не он. Но какое это имеет сейчас значение? Дома остался еще один генератор — первый. Он тоже для него дорог, но он громоздкий. Его далеко не увезешь. А этот хоть по частям, но в чемодане. Сам же чемодан средних размеров. Такие берут с собой в отпуск или в командировку. Вот только перевезти самолетом не получится, в аэропортах багаж досматривают и проверяют.

Подремывая, Воропаев размышлял, вспоминая три взрыва и устроивших их троих смертников — так он называл Крохмаля, Ходынского и Борисенкова. С каждым пришлось повозиться, с каждым были проблемы. Проще всего дело обстояло с Валей Крохмалем, которого у себя дома он подверг инфразвуковой обработке. «Ты должен это сделать… ты должен…» — повторял он ему. Затем посадил в свою машину, довез до трамвайной остановки и вручил портфель с бомбой собственного изготовления. Крохмаль не ожидал тяжелых последствий взрыва и впал в прострацию. Пришлось вечером привезти его домой и уговорить написать покаянную. А дальше… дальше ничего не оставалось, как пустить в дело коньяк с ядом.

С коротышкой Ходынским было сложнее. Через две недели после того, как он с ним познакомился в поезде, легкоатлеты поехали на соревнования в Краснодар. Инфразвуковая установка и взрывное устройство лежали в чемодане. Но как войти в доверие к Ходынскому? Возможно, он уже забыл своего недавнего попутчика? Все решилось просто и даже комично, хотя первоначально в свою затею Воропаев мало верил. А затея была в следующем. Он разным почерком написал три заявления (кто бы знал, тот посмеялся бы…) о принятии в «Лигу низкорослых людей». Заявления были написаны на имя председателя «Лиги» Ходынского. Для коротышки, будущего террориста и человека, не дружащего с головой, он, Воропаев, вмиг стал ближайшим другом. А дальше, как и с Крохмалем, только «обработку» пришлось проводить в одноместном номере гостиницы. Главная же проблема возникла потому, что взрыв автобуса должен был произойти через пять минут, после того как в него войдут ненавистные Ходынскому рослые спортсмены. Взорваться должен был и сам Ходынский. Но случилось непредвиденное. Отъехавший с остановки автобус вдруг остановился, и из него вылез, а точнее, выбежал незадачливый председатель «Лиги», оставив портфель с бомбой в автобусе. А потом был взрыв!

С Борисенковым все оказалось еще сложнее. Хотя бы потому, что их встреча была случайной, к ней он не готовился. Несколько дней назад он с группой легкоатлетов-бегунов приехал в Клин на Всесоюзный кросс и там случайно на улице встретил Борисенкова. Когда два года назад Борисенкова арестовали за антисоветские призывы и направили на психиатрическую экспертизу, тот работал детским хирургом. Сейчас в Клину детский хирург сделался санитарным врачом при каком-то продовольственном складе. Борисенков узнал его и был рад встрече, ведь год назад Воропаев Юрий Григорьевич был главой медкомиссии, благодаря которой Борисенков вышел из ворот психушки.