Владимир Каржавин – Под псевдонимом Серж (страница 67)

– Иди, но береги себя. Я прикрою.

Архангельский осторожно отполз назад. Потом, едва «заговорил» автомат Балезина, двумя прыжками очутился у задней стенки сарая. Перевёл дух и медленными шажками стал приближаться к пробоине в стене. Бандеровцы продолжали ожесточённо палить, но старший лейтенант был для них уже вне зоны огня.

Первая брошенная в сарай граната стрельбу прекратила. Сразу после её взрыва раздались крики, стоны, ругань. И казалось, стрельба уже не возобновится. Но это только казалось. Из сарая сквозь брешь снова стали стрелять. Не так яростно, как прежде – короткими очередями – но стреляли. Пришлось Архангельскому бросать вторую гранату. Затихло.

В это время послышался рёв моторов. Подъехали грузовики во главе с Кульчицким. Вскоре знающие своё дело автоматчики взяли сарай в кольцо.

– Выходи, бросай оружие! – заорал в матюгальник Кульчицкий, но на его ультиматум никто не откликнулся. Бандеровцы затихли в сарае, прекратив стрельбу, но выходить не собирались. Тогда последовала команда «Огонь!», и в течение нескольких минут автоматные очереди крошили кирпичную кладку сарая.

– Выходи, бросай оружие, не то всех перебьём! – ещё громче выкрикнул Кульчицкий, после того как автоматчики прекратили огонь.

Бандеровцы, понимая безвыходность ситуации, стали выходить. Ершов с Балезиным наблюдали за ними. Чуть поодаль курили Панченко с Архангельским. Кульчицкий с двумя автоматчиками стояли ближе всех к выходу из сарая. Кульчицкий, не опуская руки с пистолетом, жадно всматривался в лицо каждому выходящему, словно искал тех, кто, погубил его семью.

Ершов подозвал Панченко и негромко сказал:

– Пригляди за подполковником. Ещё немного, – и он порвёт их или перестреляет.

С поднятыми руками вышло 12 человек. Многие были ранены, кто-то едва шёл. По предварительной оценке их в сарае должно быть больше. Возможно, были убитые, тяжело раненные. Но главное: среди сдавшихся Супрунюка-Угрюмого не было.

Ершов взял у Кульчицкого матюгальник:

– Супрунюк, выходи! Мы знаем, что ты здесь.

Последовало несколько томительных минут – наконец Супрунюк появился. Высокий и сутулый, с поднятыми руками, он делал неторопливые шаги, глядя не по сторонам, как те, что до него выходили сдаваться, а куда-то вверх, в небо. Странно это было наблюдать. Балезин не сомневался, что встретит жёсткий ненавидящий взгляд, но Угрюмый своим видом показывал полную отрешённость от всего вокруг кроме неба.

– Вот он, голубь сизокрылый, – подал голос Ершов, стоя рядом с Балезиным, Панченко и Кульчицким. – Пошевеливайся, небось проголодался в сарае. Но Супрунюк на реплику никак не отреагировал.

Алексей внимательно наблюдал за ним. «Похоже, он готовится к встрече с Богом…» – мелькнула страшная догадка. Алексей напряг зрение. И не напрасно: из-под ворота тулупа Супрунюка едва-едва виднелся проводок, конец которого он зажал в зубах. Балезин понял: под тулупом пояс со взрывчаткой или что-то похожее. Но было поздно. Супрунюк сделал два резких широких шага в сторону офицеров.

– Лёха, ложись! – неистово крикнул Фёдор, тоже сообразив, какая опасность им грозит, и, падая на Балезина, накрыл его своим телом.

Раздался взрыв большой силы – взрыв, разметавший всё вокруг. Казалось, что после войны такими взрывами никого не удивишь. Но это оказалось не так. Стоявшие вдали от сарая у грузовиков солдаты разом пригнулись и застыли в изумлении.

А потом всё вокруг обняла тишина.

Эпилог. Возращение

Каждая ступень давалась ему с большим трудом. Наваливалась усталость, стучало в висках. Но особенно досаждали ноги – тяжёлые, словно налитые свинцом, и какие-то чужие. Иногда ему начинало казаться, что он не дойдёт до своего этажа, до знакомой лестничной площадки, до заветной двери с мелодичным звонком. Сопровождавший его пожилой майор медицинской службы несколько раз повторял: «Товарищ полковник, на десять минут, не более, очень прошу». Алексей молча кивал и медленно, осторожно поднимался на следующую ступеньку.

На площадке второго этажа он остановился. Треть пути пройдено. А по жизни? Ему пятьдесят один. Сколько же осталось? Может, совсем немного? А может?.. Кто его знает. Балезин стал подниматься выше. Военврач верно сопровождал его, двигаясь чуть сзади, готовый в любой момент поддержать своего пациента, если у того закружится голова. А такое случалось и не раз.

После разгрузки эшелона с ранеными Алексея Балезина перевозили долечиваться в подмосковный госпиталь, и ему стоило больших трудов упросить сопровождавшего его врача заехать в это раннее морозное утро хоть на несколько минут домой.

До третьего этажа он не дошёл, остановился передохнуть. Восемь месяцев назад закончилась война, он возвращается победителем; через несколько минут он обнимет своих – жену, детей, его ждут. А настроение плохое, даже пакостное. Почему? Потому что ранен-изранен? Да нет, не потому, ран хватало и в прежние годы. Есть такое понятие: критическая масса. Копится, копится – а потом взрыв. На этой проклятой войне он потерял почти всех боевых товарищей: Франца Отмана, Уго Эриксена, Торговца-Иванова, таксиста Ашота. И вот последняя потеря – его друг Фёдор Ершов, спасший ему жизнь, и двое офицеров из его команды. И хотя его, Алексея Балезина, представили к награде, он считает, что несёт ответственность за их гибель.

Ступенька, ещё ступенька… на площадке третьего этажа он не задержался, стал подниматься дальше до заветного четвёртого. Если бы он вернулся в мае 45-го, он бежал бы через две ступеньки, а сейчас едва волочит ноги. Нет, не таким он представлял себе возвращение домой.

Он опять остановился.

– Товарищ полковник, очень прошу…

– Успокойтесь, майор, всё будет нормально, – Балезин наконец-то подал голос.

Много лет назад в мае 1919 года, сходя в Петрограде с трапа парохода, он для себя решил: хватит, навоевался! Не получилось – воевать пришлось и на видимом, и на невидимом фронте. И вот сейчас он повторяет то же самое: хватит, всё, навоевался! Если судьба смилуется над ним и доведётся поправиться, будет рапорт об отставке. А потом в институт, студентов учить. Но это пока только мечты.

Он мог закончить университет и стать физиком, а стал разведчиком. Он начинал преподавать в институте, а судьба забросила его в другую страну. Он несколько раз мог быть убит, а остался жив. Он был крещёный, а потому решил, что если останется жив, обязательно сходит в церковь, поставит свечку за упокой всех погибших его боевых друзей. Последний раз он был в церкви в Персии в 1923 году, когда посетил приход отца Михаила, того самого, что спустя двадцать лет помог раскрыть тайный ход в английское посольство.

Вот и знакомая дверь. Он почувствовал, как колотится сердце. Надо, надо взять себя в руки. Он нажал кнопку звонка. Было раннее утро, и дверь долго никто не открывал. Потом послышались шаги, и знакомый голос за дверью тихо произнёс: «Кто?» Он ответил. Дверь тотчас распахнулась – Ольга бросилась на шею, он едва удержался на ногах. Потом громко, чуть ли не на весь подъезд закричала: «Серёжа, Марина, папа вернулся!»

И вот он уже в прихожей в объятиях своих. Сколько же он их не видел? Более пяти лет: детей с сентября 40-го, Ольгу – чуть меньше.

– Что разглядываешь? Поседела, морщины появились… – По лицу Ольги текли слёзы.

– Я всё равно тебя люблю.

Алексей перевёл взгляд на детей. Всегда весёлая хохотливая Маринка выглядит взрослой серьёзной девушкой. Он знал, что она учится в медицинском.

– Как учёба? Скоро сессия?

– Ой, пап, уже идёт. Через день фармакологию сдавать. Вот сижу, учу.

Сергей стоял перед ним в домашних тапочках, в галифе и в наброшенном на майку кителе с погонами капитана. Правой рукой он опирался на трость.

– Где это тебя? – спросил Алексей.

– Под Будапештом. Всё никак не могу вылечить.

Сын догнал его по росту и, если бы не ранение, то, выпрямившись, был бы даже чуть повыше, чем отец.

– Что не раздеваешься? – забеспокоилась Ольга.

– Я только на пять минут.

– Как на пять минут?

Алексей пояснил.

– Ну, хотя бы чаю, – взмолилась Ольга.

– Извини, не могу.

В это время незапертая входная дверь приоткрылась, и показалась голова военврача.

– Товарищ полковник, прошу вас…

Алексей кивнул в сторону двери:

– Как видишь, это за мной.

Ольга вдруг разрыдалась.

– Да вернусь я скоро, долечусь и вернусь, – стал успокаивать её Алексей.

– Я не поэтому.

– А что?

– Фёдор погиб. Настя не перенесла, неделю назад и её схоронили. Вот так: была семья – и нет её.

– Знаю… – ему бы не знать насчёт Фёдора.

– И дядя Франц погиб. Мне через шведское посольство передали письмо от Марты.

– Знаю… – к этим именам он мог бы добавить и другие, но промолчал.

– Да что ты заладил «знаю», да «знаю»! Скажи хоть что-нибудь хорошее. А то мы как на похоронах…

Алексей прижал её к себе:

– Эта ночь была рождественская. Я тебя поздравляю. Но извини, я без подарка.

Лицо Ольги неожиданно просветлело. Она вытерла слёзы.

– Зато у нас для тебя есть рождественский подарок.

И тут, словно в подтверждение слов Ольги, раздался… нет, Алексей не мог поверить… раздался детский плач! Плакал грудной ребёнок!

– Что это? – Балезин недоумённо провёл взглядом по лицам Ольги, Сергея и Марины.