Владимир Карпов – Весенние ливни (страница 9)
— Привык командовать и партизанить! У нас ведь завод, производство…
Профессия накладывает отпечаток на людей. Димин был электриком, а значит ремонтником, и сама работа приучила его к неполадкам, промахам и даже авариям. В душе он считал их естественными. Даже штурмовщина сдавалась ему неизбежной. «А как же оно будет иначе? Разве можно обижаться на то, что люди болеют, что их лихорадит?» И, удивленный вчера позицией главного инженера, снова дивился его запоздалому возмущению. «Неужели оправдывается таким образом?..»
Осторожно, чтобы не шибко задеть, Димин пошутил:
— За царь-барабаном, Максим Степанович, более важные вещи стоят. Но простите, я не пойму, как вы вообще относитесь к этому-то вот производству?
Сосновский смешался, но ответил так же шутя:
— Положительно, дорогой секретарь, положительно. А ты что — сомневаешься?
В воротах показался могучий двадцатипятитонный самосвал. Выстрелив из выхлопной трубы густым темным дымом, он покатил по асфальтированной дорожке.
— Завод — это его работа,— сказал Сосновский, посматривая на самосвал.— И если б она была лучше, я, конечно, любил бы тоже лучше…
Он брился электрической бритвой, и лицо у него всегда было беловатое, будто припудренное. Но теперь оно сдавалось воспаленным.
— Ты не удивляйся,— ухмыльнулся он, замечая недоумение Димина.— Я ведь тоже о чем-то мечтаю, хотя не всегда, как пионер, говорю об этом. Потом убедишься, может быть…
Увидев их, от проходной подошел Михал Шарупич. Был он озабочен, смотрел под ноги. Морщины резко прочерчивали его потемневшее от высохшего пота лицо и делали Михала старше.
Сосновский заторопился, взглянул на часы и приподнял шляпу:
— Извините, товарищи. Секретарша, наверное, уже все цехи обзвонила,— Но что-то вспомнив, приостановился.— Совнархоз просит соображения насчет специализации прислать. Поторапливает. Судя по всему, отбой начинают бить. Вот бы! От завода, как и человека, большого проку тоже, конечно, смешно ждать, ежели он рассыпал горох на шестнадцать дорог,
— Значит, сызнова война? — прищурился Димин.
— Зачем?.. Некоторые соображения изложу…
Михал проводил взглядом высокую фигуру главного инженера и вздохнул.
— А как Рая, Петро?
— Идем в партком, там поговорим,— неопределенно ответил Димин, думая о разговоре с Сосновским.
_ Нет, я так… Меня, поди, тоже ждут...
Димин собрался остановить Шарупича, как бывало, взять под руку, заглянуть в знакомые глаза, но не сделал этого. Словно что-то обдумывая, он постоял немного, выждал, пока Михал затеряется в потоке рабочих, и лишь тогда двинулся к проходной; все-таки сподручнее, если между тобой и людьми есть небольшое расстояние. Люди тогда больше уважают тебя, и ты сам чувствуешь себя свободней.
«Лобастый был не дурак!..»
Однако получилось так, что на площади они опять оказались вместе, но заговорить не смогли и пошли молча.
К счастью, их догнал Комлик. И хоть виделся с ними в цехе, поздоровался второй раз. Попросил закурить.
— Все побираешься,— немного просветлел Михал и полез в карман.
— А чего там теряться? Сегодня ты мне дашь, завтра я у тебя возьму,— желая угодить обоим, забалагурил Комлик.— Нехай балансами бухгалтера занимаются. Для них счеты выдумали. А мы без счетов раньше обходились и зараз, бог даст, обойдемся. Что, нет? Может, не то время?
— Не то,— вздохнул Михал, и Димин почувствовал в его словах упрек.
— Вот ты, секретарь,— вел свое Комлик, закуривая,— в свои права вступил. Для тебя человек зараз — самое главное. Скажи ты ему, что такое правда.
— Не трепи языком, Иван,— солидно бросил Димин.
Несговорчивый и крикливый, Комлик, однако, любил мирить других.
— Чего дуетесь? Вы ж свои! Ну, нехай нас не всех признают, бог с ними. Но помнишь, Петро, как раненный лежал у меня и ухаживали мы за тобой? А? — сквозь широкую зевоту сказал он.
Однако слова его вызвали совсем противоположное. Михал хмуро взглянул на Димина и твердо сказал;
— Ты думаешь, я только о дочерях хотел с тобой побалакать. Не-ет! Я должен был по старой дружбе предупредить тебя. Со стороны ведь видней. Не знаю, что вы там говорили с Сосновским раньше, какие решения принимали. Но у нас ты только поддакивал то ему, то Кашину. Даже в мелочах не отважился им возразить! А говоришь, идем в партком…
— Ну знаешь! — оборвал его Димин и упрямо закрутил головой.— Что вам от меня нужно? Действительно правды какой-то небесной? Не сговорились ли вы?
— Да, правды.
— Так чего ж тогда учите меня, как первоклассника? Раньше будто и не замечали, а как выбрали — хором учить кинулись. И директор, и Сосновский, и ты, и жена. Да если вы такие умные — вот вам ключи от сейфа! Берите и руководите на здоровье. Соглашайтесь, не соглашайтесь, в мелочах, в главном — как угодно.
— Ты теперь, Петро, партию представляешь. И как хочешь — сердись, не сердись, а я тебе должен свои замечания сделать…
Расстались они холодно. Димин хотел было свернуть в партком, но в ушах звучали Михаловы слова — и он раздумал. Да и сидеть за письменным столом, отвечать на телефонные звонки теперь он не мог. Комлик пустил по литейному хохму, что жена его соседа года два назад записала ребенка на очередь в ясли. Сейчас эта очередь подошла, но сына, оказалось, пора уже определять в детский сад… Пришлось заглянуть в ясли.
Вернулся Димин в партком часа через полтора. В дверях его атаковали посетители. Подошла и машинистка, молоденькая, похожая на кореянку, девушка с восточными, поднятыми к вискам глазами. Осторожно отстранив начальника отдела кадров, подала бумажку, где были записаны звонившие по телефону, и негромко сообщила:
— Недавно, Петр Семенович, заезжал Ковалевский. Обещал заглянуть позже. Будут какие-нибудь распоряжения?
— Он больше ничего не говорил? — недовольно спросил Димин.
— Нет.
— Почему не нашли меня? Я ведь предупреждал вас. И в кабинет, наверное, не пригласили. Так?
6
Зачем же заезжал Ковалевский?..
Был неприемный день, но посетителей у него собралось много. Некоторых из них он знал хорошо, а кого не знал, почти догадывался, по какому делу заявился. Начальник Главминскстроя, скорей всего, насчет микрорайона. Генерал-майор, видимо, по вопросу прописки. Ушел в отставку, хочет жить в Минске, но не может прописаться — нужна санитарная норма жилплощади, а ее в облюбованном доме не хватает. Прокурор Октябрьского района — за помещением для прокуратуры. Здание, где она находилась, идет на снос.
Ковалевский еще раз просмотрел список, принесенный секретаршей, переспросил:
— Генерал по личному делу?
— Да.
— О прописке?
— Да.
— Пусть зайдет к Коротченко. Попросите Кухту.
Вошел грузный начальник Главминскстроя. Вытирая платком круглую бритую голову, сел не в кресло, что стояло возле стола, а на правах частого посетителя сбоку, у стены.
— Опять что-нибудь не клеится с микрорайоном? — спросил Ковалевский, настраиваясь на полушутливый тон, какого обычно придерживался с ним.
— Нет, хуже,— хлопнул себя по коленям Кухта.— Думаю просить, чтоб разрешили навербовать тысячи две рабочих на периферии. Снова невыкрутка.
— А в городе? Не устраивает?
— Места у нас в общежитиях найдутся. А домашние хозяйки мне не ко двору.
Гул отшумевших вступительных экзаменов, понятно, докатывался до кабинета Ковалевского, и прежде всего, когда приобретал драматический характер. Звонили по телефону, просились на прием и родители и сами абитуриенты-неудачники. Представители горкома в приемных комиссиях докладывали о курьезах и эксцессах. За советами обращались ректоры и работники милиции. И за каждым их сообщением, просьбой, жалобой маячили молодые судьбы. Ковалевский за последнее время настолько сжился с этим, что слова Кухты показались ему просто странными.
— Ты что, с неба свалился и про десятиклассников не слышал? — удивился он.
— Ну, эти не дюже кинутся на стройку. Им крышу над головой и белые халаты подай.
Усмешку, которая еще держалась на лице Ковалевского, согнало./p>
— Вот здесь уже перебор. Стоп! Я, кроме всего, просматривал сводочки ваши. За один квартал отсеялось тысяча семьсот человек. И причина, браток, тоже одна — скверно обеспечивали и не лучше заботились.
Не желая соглашаться, но и не найдя, что возразить, Кухта отвел взгляд в окно, но от Ковалевского так больше ничего и не услышал.
— Добро. Значит, возбраняется,— с тяжелым сердцем произнес он.— Растолковал. Хотя, по правде говоря, я против, чтобы на заводы и стройки попадали случайные люди. Палка о двух концах. И не полагай, что у нас с другими вопросами тишь да гладь. Послушай, что прокурор сейчас запоет.
Ковалевскому понравились насмешливые ноты, обычные для этого грузного прямого человека, и он опять повеселел.
— А что?