Владимир Карпов – Весенние ливни (страница 67)

Арина сразу заметила, что муж взъерошен, не в настроении, и, как обычно в последнее время, постаралась рассеять тучи. Она положила клубок, вязанье на подоконник и подошла к Михалу.

— Кто-кто, а Комлик ведает, с какого конца ложку брать,—сказала она, неожиданно засмеявшись.— Помнишь, как он кашлял? Когда мы вместе жили в бараке? Помнишь? Выйдет на крыльцо, патлатый, с перепоя, и начинает: «Ахи-ахи!! Аш-шух!»

— Как, как? — улыбнулся Михал, хотя намерение жены отвести его мысли на другое было заметно.

— Ахи-ахи! Аш-шух! — повторила Арина и, как бы откашливаясь, сплюнула.

Михалу понравилось, как мастерски подражает она, и он засмеялся. Засмеялась опять и Арина — то ли от своей удачи, то ли от того, что повеселел муж. Смеялась и платком вытирала слезы, набегавшие на помолодевшие глаза. И то, что еще мгновение назад представлялось Михалу закоренелым, страшным, сдалось ничтожным и обреченным.

4

Неужто он ошибается, и Кашин здесь ни при чем? Оскорбленный его отношением к подполью, к окружающим, убедил себя, будто все поганое плывет от Кашина, и кажется, что это так. Но почему тогда во всем виден «его почерк»? В подборе фактов, в их толковании, в жажде эффектного скандала и крайних мер.

В парткоме Михал узнал: с Ярославского завода пришла телеграмма о никудышном качестве картеров, что поставлял литейный цех. Выведенный из себя, Михал направился искать Кашина.

День был теплый, весенний, один из тех, когда тянет на солнышко, по которому соскучился за зиму. В такие дни мальчишки любят забираться на крыши — ближе к этому солнышку — и там играть. Рабочие, у которых был обеденный перерыв, высыпали из цехов. Отдыхали где кто мог — сидели на скамейках, на ограде сквериков. Некоторые забрались в кабины новых, еще пахнувших краской автомашин.

В кузове грузовика веснушчатая, со вздернутым носиком девушка в красной косынке читала книгу. Остальные, жмурясь от солнца, слушали ее, будто разместились на опушке леса — выехали на маевку и расположились поудобнее.

Михал полагал, что встретит начальника цеха где-нибудь в формовочном или термообрубном, но нашел его в кабинете.

Кашин мрачно сидел за столом в разговаривал по телефону с диспетчером.

— Все в порядке,— цедил он в трубку.— Чаши и редукторы, Клим Васильевич, я отправил. Попусту! Так, так. Попусту, говорю…

Положив трубку, он потянулся к другому аппарату. Скользнув взглядом по Михалу, приказал, уставившись на телефон:

— Аня! Свяжись-ка с Шубиным и передай — пусть позвонит. Сейчас же. Вот так! — И лишь после этого кивнул Михалу.— Чего тебе? Ты же не на этой смене. Спешное что ли?

Из отпуска он вернулся загорелый, подтянутый, шумный. Ощущая здоровье, часто шутил. Приветствуя, бил по руке, будто собирался пить магарыч.

— Ну выкладывай!

— Из Ярославля телеграмму получили. Жалуются на качество картеров. Срам просто… Придется отвечать, Никита Никитич…

Будто забыв про Михала, Кашин побарабанил пальцами по столу, что-то поискал в ящике, но ответил кстати:

— Тот, Михале, не бык, что коровы боится. У нас не одни их картеры. Слышал, о чем с диспетчером разговор вели?

Зазвонил телефон.

— Шубин? — взяв трубку, спросил Кашин.— Как у тебя с редукторами и чашами? Нету? Что значит нету? Давай жми. И отправляй. По три, по пять. Действуй!

Он спокойно положил трубку, откинулся на спинку стула и собрался продолжать беседу. Но тут же раздался новый звонок. Кашин сморщился, словно телефон рвал ему перепонки.

— Слушаю. Не подвезли, Клим Васильевич? Не может быть! Сейчас проверю. Говорите, что нет ни одной? Добро! Через несколько минут будут — отправим. Обязательно.

То, чему невольно Михал оказался свидетелем, возмутило до глубины души, тем более, что нечто похожее он наблюдал на участках и в отделениях.

— Зачем говоришь неправду, Никита Никитич? — сказал он.— Что если взять да подсчитать, в какую копеечку такая расхлябанность нашей стране влетает? Даже диву даешься, как это еще мы богатеть умудряемся.

Кашин встрепенулся, хотел промолчать, но не справился с собой.

— А ты думаешь, кому бы легче было, если б я в правде признался? Тебе шумиха потребна? Ее, будь уверен, подняли бы враз. Неужто ты веришь, что в цехе шасси и вправду нет ни одной чаши? Пусть они это кому другому говорят.

— А что, если нет?

Уловив в тоне и словах Михала решимость, Кашин сердито схватил телефонную трубку.

— Аня! Шубина! Шубин? Отправил? Нет? Кто там у тебя обтачивает их? Какой разряд у него? Шестой? Ну так завтра пятый будет. А если не хочет, пусть в обеденный перерыв работает. И сам стой рядом с ним, пока не отправишь. Понятно? Действуй!

— Давай спустимся в термообрубный,— предложил Михал.— Заодно насчет картеров поговорим.

Кашину захотелось спросить — так, невинно: «А тебе, собственно, зачем идти? Депутатский значок показать? Нет, уж лучше мы сами все уладим. Знаю я эти буксиры, и как козыряют ими после»,— но сказал немного иначе:

— Ей-богу, не могу сейчас, Михале. Вот составлю ведомостичку, тогда спущусь.

Михал тяжело шагнул к столу. Почему-то окончательно поверил: «Он! И с Дорой Дмитриевной только он!»

— Слушай, Никита Никитич,— произнес Михал глухо.— Давай договоримся без обиняков. Честь завода мне дорога. А нравится это кому или нет — десятое дело.

— Ну что ж, добро…

— И если желаешь, давай этот вопрос тоже поднимем на партсобрании. Я против ничего не имею.

Михал шагнул к двери и, остановившись на пороге, стал ждать.

Вылез из-за стола и Кашин. Напоминание о собрании охладило его: делать из Михала Шарупича сызнова рассерженного врага, давать ему лишний козырь теперь было вовсе некстати.

— Ладно, пойдем, раз уж так не терпится самому решать вопросы. Я тоже за коллективное руководство,— сдержанно и веско сказал он.— Только условимся, что и как будем говорить там.

— На месте видней будет,— и на этот раз не согласился Михал.— Выясним, в чем дело, тогда и условимся.

Он дождался, пока Кашин собрался, потом вышел из кабинета и молча двинулся длинным темноватым коридором, на потолке которого и днем горели лампочки. Шагал грузно, но решительно, как человек, которому предстояло преодолеть самое трудное.

5

Собрание прошло бурно, но Михал остался недоволен.

Чувствуя, как и Шарупич, в истории с заявлением нечистую кашинскую руку, Дора болезненно реагировала на критику. Не могла усидеть на месте, бросала реплики и, выступая, наговорила три короба фантастического. Кашин же, наоборот, прикинулся самокритичным, со многим, когда речь заходила о работе цеха, соглашался, обещал не повторять ошибок.

— Были, конечно, промашки. Я учту,— с озабоченным видом повторял он.— Не ошибается тот, кто не работает.

Неприятный осадок оставила позиция Вараксы. Старик чуть ли не горой встал на защиту начальника цеха. Без конца напоминал о плане, что успешно выполнял литейный, и всё ссылался то на один, то на другой незыблемый принцип, против которого не возразишь.

Прокоп же горячился, говорил путано, малоубедительно. Как всегда, когда человек впадает в крайность, он преувеличивал и сам подрывал веру в свою беспристрастность.

— Знаем мы цену таким покаяниям,— изобличал он Кашина.— Но не удержавшись за гриву, не удержитесь и за хвост! Не в моде теперь такие наездники…

К тому же Кашин не ошибся — отпуск сделал свое. О грубости и своевольстве, о его пренебрежении к мнению других, о спасительной штурмовщине говорили, как о том, что было в прошлом, утратило остроту, а значит, непосредственную опасность. Заявление на Димину тоже отвлекло внимание. Показало, что есть сила, которая подпирает Кашина, и что она не только в тех, кто подписал заявление. Замахиваясь на Кашина, слишком на многое приходилось замахиваться. Да не нашлось пока и привычной формулы обвинения, опирающейся на какой-нибудь вопиющий факт. И собрание ограничилось выговором.

Не был Михал доволен и собой. Он собирался сказать, что к Доре нужно относиться очень бережно. Правда, она слишком упорна в своем и настырна в мелочах. Из-за этого наживает лишних врагов. Но это — не вина ее, а беда. И если перегнуть, то, как после войны, снова замкнется в себе, начнет сторониться людей, работать с желанием забыться. Да если она и виновата в чем-либо, то только в одном — не научилась еще взвешивать свои слова и поступки как руководитель. Зато как поначалу повела дело! Исчезла толчея, люди стали спокойнее, деловитее и, сдается, умнее. А главное — полней ощутили радость труда.

А как стало, когда вернулся Кашин? Снова скандалы и снова все врозь начинает идти.

«Штурмы — вещь естественная. Они — в природе нашего производства»,— вот его убеждение. «Там, где есть энтузиазм, стремление к героическому, будут и штурмы…» Но не верьте ссылке на высокие материи. Они не для самого Кашина. На них он ссылается потому, что считает себя политиком, а политику, как уверен, все позволено, если нужно для пользы дела.

Так намеревался сказать Михал. Но, начав говорить о задачах, забыл про остальное. Потому, когда предложил поставить перед директором вопрос о снятии Кашина с должности, это показалось даже странным. Не оценил он и заявление.

Тяжело, если тебя не поддерживают. Получается, что ты как бы разошелся с товарищами и не то поглупел, не то гнешь отсебятину. Тебя не понимают и не хотят понимать, как чужого. Михал попробовад быть самокритичным. После собрания много и долго думал. Всё ли он, действительно, взвесил? Не ослепила ли его неприязнь к Кашину? Пристрастие к Доре? Но совесть упрямо твердила свое: «Да, взвесил. Нет, не ослепила!» Стало быть, несмотря ни на что, приходилось держаться прежнего…