Владимир Карпов – Весенние ливни (страница 59)

— На Кашина поступили очередные жалобы,— сообщил Сосновский, делая вид, что докладывает без охоты, и что ему самому надоела эта тема.

— А? — спросил директор и открыл одно ухо.

— Я насчет Кашина. Димина говорит, в цехе эксцесс за эксцессом. До него не доходит, что новые задачи решаются по-новому…

— Тогда помоги ему,— видимо, не слишком придавая значение тому, что услышал, отозвался директор.

Сосновский понял: эти, на первый взгляд случайные, слова не совсем случайны, и разговор, фактически, окончен.

— Я не только об этом. Нам стоит как можно скорей и шире изучить опыт родственных предприятий,— не садясь и не уходя, сказал он.— Пошлем людей в Ярославль, на Лихачевский…

— Угу, — согласился директор и неожиданно вернулся к разговору о Кашине: — Бунтующие, архипринципиальные женщины, между нами говоря, не всегда все взвешивают. А на таких, как Кашин, можно опереться. Он разобьется, а приказ выполнит. Сам в войну командовал. Требовательный, волевой работник, няньки ему не нужны. А пробивная сила?! Димина, конечно, не чета ему. Полагаю, это поймет и сам Димин — он башкавитый мужик, не из тех, что прутся на рожон из-за принципа. Так?

У Сосновского шевельнулся протест: слов нет, Кашин железобетонный и, как говорит директор, пробивной, но не всегда деловая характеристика соответствует… «Чему соответствует?» Он не нашел подходящего продолжений мысли и, запутавшись, неожиданно ответил:

— Я не возражаю, Иван Филимонович! Конечно, не каждый хороший человек ценный работник, и наоборот.

— Ну вот и добро. Во всяком случае, повременим покамест.

Директор снова накрыл ладонями уши и углубился в чтение.

Работал с ним Сосновский давно и потому не обиделся на бестактность. Более того, он почувствовал облегчение — директор дал иное направление его мыслям. Пройдясь по кабинету, вышел в приемную. Но там его ждала настоящая беда: волнуясь и мямля, испуганная секретарша сообщила ему, что звонили из дому — у Веры Антоновны приступ.

3

Вера заболела, и сразу стало видно, как они нужна дому. Засохли цветы в вазонах. Домоуправление прислало напоминание насчет квартирной платы. Максим Степанович уважал на работу голодный, а вернувшись домой, ума не мог приложить, с чего бы начать и что делать. Юрий чуть не каждый день опаздывал в институт. В комнатах, где раньше был строгий порядок, чистота, все словно постарело, покрылось пылью. На кухне и раковине валялись немытые тарелки. В ванной под умывальником росла куча грязного белья. Испортился радиоприемник, и никто не мог собраться отнести его в починку. Леночка о Соней стали приносить тройки. Учительница музыки жаловалась, что они разучились играть. Даже кот Мурча — любимец всей семьи — ходил но комнатам как потерянный.

Говорят, мужчина в семье как столб и заборе. Упадет столб — повалится весь забор. А женщина, мать? Про нее говорят иначе: мать дом не построит, а детей вырастит. Иначе говоря, она — сама жизнь, без нее нет ни семьи, ни завтрашнего дня.

Юрий не допускал мысли, что с матерью может случиться что-нибудь неисправимое. Поболеет и встанет, с каждым такое случается. Но в то же время он как бы осиротел, перестал чувствовать материискую волю над собой — ее шумные возражении, ее молчаливую поддержку, советы, угрозы, похвалы. И это теперь!..

Он несколько раз собирался подойти к матери, сесть у ее ног и поговорить по-хорошему, не срываясь на крик, как до этого. Но всегда кто-нибудь мешал: или грустный суматошный отчим, заботы которого только раздражали, или сестры, чьи ласки и печаль казались не вполне искренними, или гости.

Чаще других бывала Кашина. Юрий не мог понять, зачем она приходит и почему ее так приветливо встречает мать. Внимательно оглядев спальню, перетрогав почти все вещи, Татьяна Тимофеевна опускалась на пуфик и принималась сочувствовать. Но было заметно, что и больная хозяйка дома и гостья тайком следят друг за другом, ищут, о чем бы можно было позлословить, и очень довольны, когда что-нибудь находят. Приветливо улыбаясь, Татьяна Тимофеевна говорила быстро, не давая перебивать себя, но в то же время примечала все.

Иногда они спорили. И удивительно: обе проповедовали обычно то, что было выгодно при данных обстоятельствах. Не имея средств одеваться богато и красиво, как Вера, Кашина изо всех сил отстаивала скромность, называла гранатовый браслет или золотые часы мещанством. Но это не мешало ей, как только появлялась возможность, покупать и браслет и часы, утверждая потом, что женщина не женщина, если она не любит дорогих вещей, и что это в крови у женщин. И держала руку с браслетом или часами так, чтобы сразу бросились в глаза каждому. Последовательными, единодушными они были, только когда осуждали других.

— Корчит из себя невесть кого, всех поучать норовит, а сама дома одеваться по-людски не умеет,— негодуя, начинала судачить о Диминой Татьяна Тимофеевна.— На рабочее платье фартук повязывает, а на новое аль нарядное и не подумает ведь. Так в кухне и крутится.

— Точно, точно,— поддакивала ей Вера.— Я тоже замечала…

— А нынче уж в деятели международного масштаба подалась. В Германии преступников судят, а она перед кинокамерой ораторствует. Так что скоро на экране будем лицезреть. Умеют они друг друга выдвигать и один одному авторитет делать.

— Тоже правда…

Юрий знал: мать не проговорится. Но боясь, не разузнала ли падкая до происшествий и скандалов Кашина о Лёде где-либо на стороне, он настороженно прислушивался к разговору и чувствовал облегчение лишь, когда Татьяна Тимофеевна, поцеловавшись с матерью, важно отплывала.

Еще больше боялся он Тимоха: что будет, если узыает тот? Юрий холодел от этой мысли. Тимка не пожалеет себя и пойдет на все. Изобьет, осрамит, и вряд ли кто заступится тогда. Да и у самого, как у пойманного вора, видно, не будет сил обороняться. Это не Севка! А разве легче будет чувствовать враждебность и презрение других. Ясно, как божий день, что запоют Васин, Жаркевич, Женя Жук…

Сначала он боялся только, что будет ребенок. Теперь же, как представлялось, опасности подстерегали его всюду. Мир вставал перед ним стоглазым, пристрастным, безжалостным. До его, Юриных, переживаний людям не было дела. Им важно позлословить, показать свое благородство. Им выгодно увидеть, и они увидят только опозоренную девушку, вроде та и не виновата в случившемся.

Все это удесятеряло враждебность к Лёде. Из-за нее приходилось мучиться, терзаться. Подмывало протестовать и бунтовать, Юрий нарочно, делая это в пику, не пошел на свидание и весь вечер тешил себя злой радостью: «Ну как, хорошо? Попереживай и ты, непорочная!»

Однако через неделю тревоги и опасения так выросли, что он решил за лучшее встретиться с ней. Да его и потянуло к девушке — захотелось побыть вместе, приласкать ее. Это желание вскоре стало таким, что растопило вражду и развеяло страхи. Боясь, однако, написать письмо, он надумал подкараулить Лёдю и встретиться с ней на вечере отдыха. В клуб она должна была прийти обязательно.

Юрий специально опоздал к началу, зная, что билетерша без всякого пропустит его в зал. Насмотрев свободное место, он в темноте пробрался туда и сел.

На сцене как раз выступал хор — девушки в ярких костюмах с венками на голове и парни в вышитых косоворотках с поясами. Равнодушный к народным песням, к хору вообще, Юрий не обратил внимания, что поют, и стал искать Лёдю. Нашел ее в первом ряду справа — с венком на голове, в голубой атласной безрукавке, зашнурованной на груди, в пышной юбке с нашитыми внизу разноцветными лентами. Недалеко от нее стояли Кира Варакса и Прокоп Свирин. Кира — во втором ряду, Свирин — в третьем, над ней. Наверное, забывшись, он положил руку на плечо девушке, и было видно, они оба, кроме песни, живут и этим прикосновением.

— «Зеленый дубочек»! Исполняет женская группа хора,— объявил конферансье, когда аплодисменты затихли.

Хористы, как по команде, слезли с лавок, на которых стояли, и пошли за кулисы. В зале заскрипели стулья.

— Значит, и ты решил прийти? — услышал Юрий знакомый голос.

Присмотревшись, он вздрогнул — впереди сидели Димин и Шарупич с женами. Опираясь на колени Доры Дмитриевны, Димин наклонился к Михалу и весело спросил:

— Что, и тебя делегация приглашать пожаловала?

— Нет, я сам,— шепотом ответил Михал и вздохнул.— Мало мы, Петро, с молодежью бываем. Не веселимся, не отдыхаем вместе. Нет, чтобы красоту или горизонты профессии перед ними раскрыть. В их ведь руки скоро придется добытое передать. Мы же все на какого-то дядю полагаемся, ему свои заботы передоверяем. Образуется, дескать, без нас…

— Не случилось ли чего? — быстро спросила Димина.

Юрий похолодел.

— Случилось, известно… Даже не спится по ночам. А когда засну, все вижу войну. Как ранило, как на Большую землю переправили… Не скоро она для нас кончится…

Михал не успел договорить — девушки стали полукругом и конферансье обвестил:

— Запевает Шарупич!

Но Юрий уже забыл обо всем. Не ожидая, когда Лёдя выйдет в полукруг, он пригнулся и стал крадком пробираться назад к выходу, боясь, что Шарупичи или Димины заметят его. В дверях услышал, как Лёдя грустно, словно жалуясь, запела:

Зялёны дубочак

На яр пахіліўся.

Малады малойчык

Без долі радзіўся…

На улице было холодно, ветрено. Но Юрий долго мыкался по заснеженным улицам, переулкам и вернулся домой в полночь, вконец замерзший.