Владимир Карпов – Весенние ливни (страница 2)

Познакомились они на Рижском взморье. И первое, что поразило Сосновского в будущей жене, было ее настойчивое упорство. Ежедневно, в одно и то же время, ее можно было видеть в модном полосатом купальнике на пляже, Стройная, высокая, она привлекала внимание, знала это, но держалась, словно была одна. Чтобы загореть красиво и ровно, она часами простаивала, окаменев в самой неудобной позе.

Дни стояли на редкость погожие. Море лежало радостное, голубое, с ласковым шепотом набегая на берег. На небе, вдалеке, росли влажные кучевые облака, поднимавшиеся не из-за горизонта, как обычно, а будто выплывавшие из небесной глубины. Море бороздили рыбацкие шхуны, баркасы. Вокруг них мотыльками кружились чайки. И на фоне этой роскоши неподвижная фигура Веры выглядела фантастично.

Под вечер взморье превращалось в набережную. Туда и сюда в наброшенных пледах, плащах прогуливались отдыхающие. Останавливались, кормили чаек. Их было очень много. Они хватали кинутую им поживу на лету или стремглав падали за ней в воду. Самые же смелые ходили по кромке берега, подбирая хлеб. И тогда они были вовсе не похожи на быстрокрылых птиц. Торопливо семеня по песку, они скорей напоминали водяных курочек, повязанных черными платочками.

Прогуливаясь, кормили чаек и Сосновский с Верой. Смотрели на море, на закат солнца — огромного, слегка сплюснутого, огненного. Оно на глазах опускалось в воду, и за последним его лучом легко было проследить. Луч угасал, окрестность окутывали мягкие сумерки. Линия горизонта терялась. Море и небо сливались вдали, и рыбацкие баркасы тогда становились похожими на самолеты, что строем летели над водой, на которой еще трепетал прощальный свет. Иной раз море от неба отделяла стальная полоска. И тогда те же баркасы напоминали самолеты на старте — перед ними светлела взлетная дорожка.

Наблюдая за этими чудесными превращениями, за игрой красок и света, Сосновский чувствовал: Вера разумеет его лучше, чем он сам себя.

Однажды, как раз во время латышского народного праздника Лиго, когда по всему побережью горели огни, Сосновский с Верой долго гуляли. Разнаряженные парни и девушки в венках из дубовых веток, из живых и бумажных цветов, прохаживались по берегу. Другие со жгутами аира гонялись друг за дружкой. . Пожилые, степенные толпились вокруг костров и громадных факелов — пылающих бочек, установленных на столбах, пели песни.

Ободренный праздничной сутолокой, Сосновский несмело привлек Веру к себе и погладил ее руку. Он гладил и улыбался, а она, не глядя на него, почувствовала это и сказала:

— Вы улыбаетесь, Максим. Правда?

Будучи влюбленным, Сосновский, возможно, кое-что преувеличивал. Но, во всяком случае, в этом была и доля истины. Так или иначе, в конце месяца он, убежденный холостяк, который вообще не очень доверчиво относился к случайным знакомствам,— тем паче к курортным,— сделал Вере предложение.

Что Сосновский знал о ней? Очень мало. Год назад она развелась с архитектором Юркевичем, живет в Москве и имеет сына. Слышал, что у нее когда-то был роман с начальником мужа. Но это ведь было и сплыло. Женщины с бурным прошлым — это Сосновский замечал не раз — самые верные стражи семьи и уживчивые жены.

С Рижского взморья они поехали прямо в Москву, и только оттуда, забрав Юрия,— в Минск. Мальчик плакал, на коленях просил мать не делать этого, а потом, оскорбленный в святая святых, замкнулся и как бы оцепенел в глухой детской враждебности к Сосновскому. Всю дорогу загнанным волчонком он поглядывал на мать и отчима с верхней полки вагона, а когда Сосновский начинал ласкать мать, отворачивался к стене, до крови кусая губы. Когда же родились Соня с Леночкой, ревность его стала еще сильнее. И только терпение, выдержка Веры предупредили взрыв, а затем заставили Юрия почти смириться.

Картины, непрошенно подсунутые памятью, опять напомнили, куда и зачем он едет, и Сосновский, чтобы отогнать их, стал глядеть из окна машины на голубую гладь.

Откуда-то набежала лиловая хмара, сыпанула золотистым цыганским дождем. Крупные, веселые капли взрябили водную поверхность. Падая, они поблескивали, искрились на солнце и, вспыхнув последний раз, гасли в воде, а она загоралась и мерцала. «Море! Минское море!..» — с грустью, навеянной обидой на себя, подумал Сосновский. Вдохнув дождевую свежесть, спросил у шофера, чтобы только не молчать:

— Сколько оно километров, Федя?

— О чем вы?

— О море.

— Тридцать два в длину.

С тучей налетел ветер. Стирая рябь, погнал по воде белые, как космы поземки, полосы. Сосновский проследил за одной, самой быстрой, пока она отбегала от берега, и попробовал собраться с мыслями. К кому обратиться — в ЦК, к декану автотракторного факультета Докину или просто к директору института? И что говорить? Наверно, придется доказывать не Юрино, а свое право на то, чтобы пасынок учился. Пусть примут сверх нормы — ему стипендии не нужно. Юрий должен учиться, иначе в семье начнется такое, что не будет ни работы ни житья. А ставить работу под угрозу из-за каких-то житейских неурядиц он, Максим Степанович, просто не вправе.

Однако эти рассуждения и мысли не убеждали. Неприятно было и то, что придется просить, а Сосновский давно уже отвык просить о чем-нибудь.

— Зря вы спиннинг не купите,— уловив его настроение, заговорил Федя, зная, что шеф любит, когда о чем-нибудь рассказывают.— Наши автозаводцы недавно приезжали сюда. С резиновой лодкой. Никита Никитич Кашин щуку подцепил! Такое хайло, что страшно.

— Как известно тебе, на семичасовой переходим. Не до этого,— отозвался Сосиовский.— А Кашин — что ему: удар, нокаут — и победитель. А если не выгорело — в кусты. Так и раньше, так и теперь… Дай-ка газку, будь ласков!

Дорога свернула от берега. Проскочив мостик, плотину, лимузин вырвался на асфальтированное шоссе и помчался по нему. Встречные машины проносились с шумом, свистом, и это создавало впечатление полета.

В город Сосновский приехал немного успокоенный. Во двор Политехнического института въезжать не решился и приказал Феде подождать на улице.

За массивной чугунной оградой зеленел сквер — молодые липы, декоративный кустарник, газоны. За ними возвышалось строгое, окрашенное в темно-салатный и белый цвета, здание института с порталом и колоннами. Тут и там толкались юноши, девушки. Проходя мимо скульптуры студента, склоненного над раскрытой книгой, Сосновский опять заволновался. С облегчением увидел возле главного входа голубую колясочку и женщину в белом халате. Выпил стакан чистой, без сиропа, газированной воды и окончательно решил идти к Докину: с ним говорить все же будет легче, чем с директором. Все-таки в прошлом свой брат!

Когда Докин работал на заводе главным конструктором, даже дружили, были во многом единомышленниками — вместе воевали за специализацию. Только Докин оказался более принципиальным и, когда ему поручили срочно сконструировать собственные дизели, решительно отказавшись, ушел с завода. Но заводской патриотизм у него не выветрился, и Докин настойчиво, упорно тянул к себе на факультет инженеров и конструкторов с автозавода.

В деканате, кроме Докина, задумчиво стоявшего у окна, и знакомой делопроизводительницы, возившейся в набитом папками шкафу, никого не было. На стук двери Докин не отозвался, а, постояв как бы в нерешительности еще минутку, повернулся всем корпусом, увидел Сосновского и, высокий, нескладный, неторопливо пошел навстречу.

— Богатеете понемногу,— заговорил он, оглядывая неожиданного гостя.— Наслышен, наслышен… Ну и как там, у самого синего моря?

— Да ничего,— ответил Сосновский, благодарный, что тот не сразу спросил о деле, которое заставило его приехать.

— И яблони, ягодник, конечно, есть?

— Стараемся в меру сил. Да и возраст обязывает.

— Ну что ж, похвально… Не наниматься ли к нам? — пошутил Докин, хотя желтое морщинистое лицо его осталось постным.

— Пока нет… Своя работища грядет… — попробовал в тон ему ответить Сосновский, но в горле пересохло, и он не смог продолжать дальше.

— Напрасно. Нам практики нужны,— не замечая этого, чуть оживился Докин.— Разве может человек, который не ведет научную работу или не трудится на производстве, учить студентов? По-моему, нет. Чему же он тогда будет их учить? Мы же не талмудистов готовим.

На правой щеке у декана, темнело большое родимое пятно. Сосновский чувствовал — Докин замечает, что он все время глядит на него, и старался отвести взгляд в сторону, однако против воли то и дело поглядывал на родинку. Это увеличивало неловкость.

— Я насчет приема,— наконец решился он.— Простите, но мне тяжело пускать своего пасынка в жизнь с чувством, что в самом начале допущена несправедливость… Он получил все пятерки, кроме русского. Разве ошибки в сочинении помешают ему быть отличным инженером? Я убежден, что у принятых вами найдутся тройки и по математике!

Докин смолчал, будто не слышал этих слов, только правая щека е родимым пятном удивленно дернулась.

— Да-а,— протянул он, явно не желая вести этот разговор, и вернулся к прежнему: — Я на студентов, которые идут к нам с предприятий, большие надежды возлагаю. Деловые ребята. Некоторые словно специально выдуманы для нас. Опыт и здесь — великая вещь.

— Не знаю... Всякое бывает. Инженеры из них, возможно, и выйдут настоящие, но с наукой… Не знаю. Ученых, по-моему, иначе растят.