Владимир Карпов – Весенние ливни (страница 16)

Юрий оглядел аудиторию и, не имея сил оставаться одному, посчитал за лучшее примкнуть к Севкиной ватаге.

— Что такое автостроитель? — паясничал Севка, зачесывая назад пятерней волосы, которые начал отпускать.— Кто знает? Выдавай на-гора! — И, подождав, ответил сам: — Это бранное слово для всех остальных факультетов. Так?

В этом не было ничего остроумного, но в компании установилась уже атмосфера, когда всё кажется смешным, и студенты дружно захохотали. Засмеялся и Юрий.

— Алё! Здорово! — приветствовал его Севка.— Ты, как всегда, дань храповицкому отдавал?

— Про спутник слыхали? — смутился Юрий.

— Ага, мирово! — отозвался Севка и спросил снова, не обращаясь ни к кому в отдельности: — А что такое Докин? Ну!

— Мы уже митинг провели,— бросив выводить какую-то формулу на доске, сказала Женя Жук.— Он ведь над нами тоже пролетит…

— Давай-ка вот помогай своим трактористам. А то снова ничего не понимают,— не дал ей говорить Севка.— А Докин, со своим родимым пятном, кореши,— бранное слово для всех факультетов без исключения.

— Точно!

— Ха-ха-ха! — засмеялись студенты, заглушая звонок.

Аккуратный, как всегда, в дверях показался высокий, нескладный декан. Студенты, будто школьники, давясь от смеха, бросились по местам.

— Я заметил, вы слабо конспектируете, товарищи,— еще не дойдя до кафедры, начал Докин, на ходу доставая из футлярчика очки и смешно прижимая локтем кожаную папку.— Не лучше и с навыками самостоятельной работы. А без этого нельзя. Я предупреждаю вас…

По аудитории прокатился смешок. Докин поднялся на кафедру, удивленно оглядел студентов.

— В чем дело, товарищи?

— Извините, какое последнее слово вы сказали? — с невинным видом спросил Севка и приготовил карандаш.

— Я сказал: предупреждаю…

— Благодарю, понятно,— Севка поклонился и с самым серьезным видом стал что-то записывать в тетрадь.

На задних рядах кто-то засмеялся. Докин поднял острые плечи и насторожился.

— Я что-нибудь сказал не так?

— Нет-нет! — заверил его Севка.— У меня законспектировано… Вот…

Грохнул хохот.

Пунцовея от негодования, вскочила Женя Жук. Ноздри тонкого носика у нее вздрагивали, и казалось, она вся трепещет. Васин дернул девушку за рукав, но Женя вырвалась и, схватив двумя руками тетрадь, хлопнула ею по столу.

— Это гнусно! — крикнула она и снова взяла тетрадь, но Васин все же усадил ее.

Докин сообразил, что произошло, и мучительно, по-старчески покраснел — розовыми сделались щеки, залысины, просвечивавшая сквозь седые волосы кожа на голове.

Юрию стало жаль его, но не доходило, как можно сочувствовать Докину настолько, чтобы подводить товарища. К тому же Юрий никак не мог простить декану насмешки над своим кандидатством и, заметив, что Севка глядит на него, подстрекает взглядом, крикнул:

— Как понимать — гнусно? Что такое сделал Кашин?

— Действительно! — поддержали с задних столиков.

— Ладно! Знаем мы Кашина и его шутки.

— Сева просто не расслышал.

Поднялся Тимох, и галдеж стих. Стало слышно, как за окнами чирикают воробьи.

— У Кашина одна задача — заявить о себе,— сдержанно сказал он.— А нам учиться надо. Мы сюда за наукой пришли и никому не позволим мешать…

Во время перемены Тимоха вызвали в деканат.

Вернулся он еще более хмурый, увел в коридор Жаркевича, Васина и что-то долго рассказывал им, махая кулаком так, будто забивал гвозди. Потом вызвал Юрия и, сердясь уже на себя, сообщил, что Докин очень недоволен группой.

— А я тут при чем? — заартачился Юрий, чувствуя, однако, как падает его приподнятое настроение.

— При том, что выгораживать пришлось. Но впредь смотри, больше не буду! — пригрозил Тимох.

4

Тяжело все время,— как ты помнишь себя,— жить в общежитиях. А у Тимоха почти было так: детский дом, общежитие ремесленного училища, потом общежитие строителей и вот теперь — институтский интернат.

Но есть очень живучие чувства. Возникнув раз, они долго живут в человеке и часто дают о себе знать. Давным-давно, когда еще продукты выдавались по карточкам, Тимоху повезло в одном из магазинов счастливо «отовариться» за целый месяц сразу. И с того времени он, пожалуй, каждый раз, проходя мимо этого магазина, ожидал чего-то хорошего. Нечто подобное было и с интернатами. Живя в общежитии строителей, Тимох познал истинную цену дружбы. Особенно в первые дни после окончания ремесленного училища, когда все уставали от непривычно-изнуряющего труда. Млели руки, плечи, не хотелось готовить себе еду или идти в столовую. Ребята, не раздеваясь, часами пролеживали на койках в тупом бездумье. Крепился один только неказистый, рыжий, как лис, Виктор Смагарович: топал по комнате, бегал в ближайший гастроном за продуктами, насильно поил Тимоха чаем, застилал его кровать.

И вот однажды ребята заснули, не выключив свет. Пробудившись за полночь от надоедливого кошмара,— Тимох все время муровал во сне стену: набрасывал и ровнял раствор, клал кирпичи в верстовой ряд, пристукивал их кельмой,— он увидел, что Виктор спит, положив голову ему на грудь. Кожа на лице дружка была чрезвычайно нежная, девичья, и ее усыпали густые веснушки — золотистые на щеках и золотисто-коричневые на носу и лбу. Однако сейчас лицо у него стало белым-белым, а веснушки вроде бы посерели и сделались малоприметными. Это поразило Тимоха и в то же время наполнило невыразимой нежностью и преданностью. Сбросив остаток дремы, он преодолел оцепенение, поднялся, осторожно помог другу раздеться и уложил его в постель. Отстав на один класс в вечерней школе, Виктор по-прежнему работает на стройках, но, чувство, пробужденное им, осталось. Оно жило в Тимохе, согревало его интернатский быт.

Теперь в комнате поселились вчетвером: Тимох, Жаркевич, Стрижев и Васин. Вставали рано, коллективно расталкивали Жаркевича, любившего поспать. Под недреманным оком Васина застилали постели и, включив радио, правда уже втроем, без Стрижева, делали зарядку. Потом бежали умываться и (на этот раз лишь вдвоем — Тимох и Васин), подпоясавшись полотенцами, обливались по пояс холодной водой. Завтракали наспех, часто всухомятку, подгоняя медлительного Жаркевича.

— Трудно без работы,— изрекал тот, сгребая на ладонь хлебные крошки и отправляя их в рот.— Но мы не боимся трудностей. Так и быть — айда!..

Институт был рядом: бежали не одеваясь, без шапок. Иной раз, когда окна в общежитии девушек не светились, забегали будить их: те тоже не прочь были поспать.

Возвращались часа в три — голодные и не такие бравые. У голодного, усталого человека характер проявляется более определенно. Жаркевич мрачнел и сворачивал в столовую, не заходя в общежитие. Компанейский, неприхотливый в быту Тимох, быстро управившись, терпеливо ждал Васина, который долго умывался, причесывался и придирчиво осматривал себя в зеркало. Стрижев же, ленясь идти в столовую, доставал из тумбочки кусок колбасы, зачерствелый хлеб и, сев на койку, начинал жевать без аппетита. Он, вообще, выглядел одиноким, неприспособленным. Казалось, что кто-то взвалил на него непосильную тяжесть, и Стрижева всегда немного было жаль.

— Держи ты хоть голову выше,— донимал его Тимох.— А то словно трагик…

К практическим занятиям готовились вместе. Иногда примыкал и Юрий. Но это мало что изменяло. Лучшие конспекты, как правило, были у Васина, который регулярно переписывал их набело. Поэтому обычно он садился за стол и читал вслух. Облокотившись на спинку его стула, сзади пристраивался Жаркевич. Заглядывая через плечо товарища в конспект, он то и дело останавливал его и переспрашивал что-нибудь. Но бывало и так, что они кто где — на кроватях, у стола, на подоконнике — читали конспекты поодиночке, и тогда комната напоминала живую картину: все сидели в разных позах, как натурщики.

Часто приходила Женя Жук с подругами. Комната оживала. Васин брал баян и, припав к нему щекой, растягивал мехи. Рядом замирала Женя с мечтательно поднятой головой. Но пока Васин играл, лицо его оставалось каким-то стертым, отрешенным.

Постепенно музыка будила у каждого свое и прежде всего — желание как-то проявить себя, откликнуться. Первой не выдерживала Женя Жук. Взмахнув, как дирижер, рукой, она запевала не сильным, но приятным голосом. Потом прорывало Тимоха. Голоса у него не было, и поэтому он принимался насвистывать. Стрижев доставал из тумбочки ложки и, стиснув их между пальцами, выстукивал, как кастаньетами. Песню подхватывали остальные, и она набирала силу, рвалась из окон, пока, безбожно перевирая мотив, не начинал подтягивать Тимох. Васин болезненно морщился и бросал играть. На Тимоха налетали Жаркевич с девчатами и, опрокинув на койку, с веселой яростью давали тумкков. И каждый раз, точно в одиннадцать, в дверях появлялась тетя Маша, вахтерша, и напоминала, что пора расходиться.

Перед праздниками ходили в кино. По привычке собирались торопливо, шумно, галдели.

— Тима, дай утюг! У меня еще штаны не отглажены.

— У кого, орлы, запасной галстук есть?

— Не богат ли кто желтой ваксой?

И прибегали в кино перед самым началом сеанса…

Как-то вечером Тимох остался один: все разошлись кто куда — на занятия кружков, в чертежный зал. Он надумал было забраться в шкаф и перезарядить кассету для ФЭДа, оставленного Юрием, но вдруг потянуло к давнишним товарищам, и Тимох переменил решение. «Сердятся небось. Зазнался, думают. И правильно…»