Владимир Карпов – Приключения 1969 (страница 87)
Чего только не было в этой, с позволения сказать, «газете» — официозе губернаторства Транснистрии!
Среди других оповещение:
Бойко вынул из ботинка и протянул Бадаеву скатанную трубочкой шифровку — велено передать, что встреча возможна как раз в ресторане «Ша нуар».
— А вы, Петр Иванович, не сообщаете главного, — заметил Молодцов, прочитав шифровку, — у комендатуры новый адрес?
— Да, взлетело на воздух все правое крыло. Полагают, что мины были заложены до эвакуации города, а взорваны по радио…
— Очевидно, — согласился, улыбнувшись, Молодцов. — Радио в наши дни творит чудеса!
…Все складывалось так, что Молодцову нужно было выйти в город самому. Москва разрешала это лишь в крайнем случае. Но вот уже с неделю изо дня в день Григорий (так именовал себя в радиограммах начальник опергруппы центра) запрашивал о Дальнике.
В Дальницких катакомбах разместилась дублирующая, временно законсервированная группа. Сведения о ней были противоречивыми: одни утверждали, что прикрывающий катакомбы верховой[11] отряд Дальника расконспирирован, группа блокирована и, возможно, уже арестована; другие заявляли, что видели людей группы в городе.
В переданной шифровке хорошо проверенный, давно связанный с нашей разведкой информатор-немец по имени Курт, сообщая о взрыве комендатуры, просил в то же время личной встречи для какого-то важного сообщения о верховой разведчице, на след которой напали агенты сигуранцы.
На рассвете, взяв с собой двух связных, Молодцов вышел в город.
С эвакуацией советских войск Одесса сразу оказалась в глубоком тылу. Не доносились даже звуки канонады. И в город мутным потоком хлынули из белоэмигрантских нор Европы «бывшие» — фабриканты, заводчики, ростовщики, спекулянты, маклеры, рецидивисты, жулики. Особенно много этой нечисти кишело на Привозе.
С отвращением пересек Привоз Молодцов. Он был в форме офицера вермахта. Солдаты вытягивались перед ним.
В конце базара он свернул к букинистической палатке:
— Иест што-нибудь антикварний? — спросил он книготорговца на ломаном русском языке.
Тот, глянув поверх очков на офицера, порылся под прилавком и извлек потрепанную книжонку.
— Вот довольно интересный экземпляр.
Офицер просмотрел бегло несколько страниц. Замусоленные, зачитанные, они имели на полях и среди строк массу пометок ногтем и карандашом.
На семнадцатой странице, как и полагается, проставлен был инвентарный номер. Он и являлся ключом для расшифровки «пометок».
— Сколько? — спросил офицер.
— Экземпляр редкий. Десять марок, но господам немецким офицерам скидка.
Офицер бросил на прилавок марку.
С Привоза Молодцов направился на биржу.
— А, мон шер, — встретил его один из биржевых дельцов. — Интересуемся курсом марки, доллара, леи? Пожалуйста, наисвежайший бюллетень.
И Молодцов получил еще одну шифровку.
Среди однообразных цифровых колонок важнейшей для него была выписанная от руки. Кто-то сложил столбик цифр. Но результат сложения не исчерпывался обозначенной под чертой суммой. Свои коррективы должна была внести еще и бомбардировочная авиация.
У поворота на Нежинскую Молодцов зашел в табачный ларек. Папиросник начинил противоникотинными фильтрами пачку «Тройки». Под фильтрами была «начинка» посущественнее. Сообщили: Яша Гордиенко будет ждать Молодцова, как всегда, на Приморском бульваре у пушки. Но до этого нужно свести все полученные сведения в шифровку для Москвы, чтоб ее передали сегодня же. Пришлось зайти на одну из конспиративных квартир.
Дом оказался полуразрушенным — стены растрескались, осели, но спрятанный в одной из отдушин флакончик специальных бесцветных чернил, к счастью, уцелел. Шифровку Молодцов разместил в междустрочьях газетной передовицы.
На Приморский бульвар отправился уже под вечер. Еще издали услышал зазывной мальчишеский голос:
«Чистим, драим! Гуталин «экстра» маем!..»
— Сидайте, пан офицер, сидайте! — паренек смахнул с каменного парапета пыль.
Офицер застелил парапет четвертушкой газеты, шепнул:
— Газету отправишь в колодец. На Военном спуске зайдешь к сапожнику, передашь эту марку.
Расплачиваясь с чистильщиком, офицер протянул пареньку купюру с оторванным уголком.
— Добавишь: «Вечером в «Черной кошке».
Нелегко будет пробраться в Нерубайское к колодцу даже бродячему чистильщику сапог, но не впервой пареньку морочить фашистам головы. В ком, в ком, а в Яше Молодцов уверен. Полетят в эфир точки и тире. О многом расскажут они сегодня Григорию.
«Ша нуар». На круглой подвешенной, как медальон, вывеске — взгорбившаяся, будто перед собакой, сверкающая глазами черная кошка.
С первых же дней оккупации открытый предприимчивым буфетчиком Милашевичем и парижанкой, содержательницей притонов мадам Шарлье, полуподвальчик стал местом пьяных оргий, сомнительных встреч.
Не верилось Владимиру, что всего несколько недель назад он сидел в этом полуподвальчике с портовиками, уславливался о паролях, явках, подпольных кличках. Девушка в солдатской гимнастерке подавала незатейливый обед.
А теперь…
Владимир сидел за столиком неподалеку от эстрады. И вдруг:
— Господин капитан?!
Молодцов не сразу понял, что обращаются к нему. Откуда взялся этот лейтенантик? В зале ведь не было ни одного немецкого офицера. В Одессе их вообще мало. Поэтому и избрал Молодцов немецкую форму: к арийцу никто придраться не осмелится, но встреча с немцем, даже с низшим по званию, была уже некстати.
— Господин капитан, очевидно, приезжий? — подвыпивший лейтенант присел на краешек свободного стула.
— Как вы догадались? — с благосклонной усмешкой спросил «приезжий».
— «Перышки», господин капитан… У нас они, извините, в пыли; на вас — как из ателье. Господин капитан, просим оказать честь! — он указал на завешенный драпировкой угол.
Лейтенантик был, по-видимому, из молодчиков, которых даже сами нацисты называли «неистовыми». Пренебречь приглашением такого субъекта было опасно.
За продолговатым столиком сидели еще два немецких обер-лейтенанта. «Гость» отрекомендовался сдержанно: «Прибыл по делам службы из Берлина». Выпили за фюрера, за Третью империю, за победу, а разговор все не клеился.
— Уж это одесское небо, — сетовал один из обер-лейтенантов, в летах, с искривленными подагрой пальцами. — Осенью как сосулька: кап, кап. А чем радует небо берлинцев?
— Да тоже, как говорится, ни дождь, ни снег…
— Давно здесь?
— Не очень…
Подагрика явно что-то настораживало, видимо, акцент. Надо было как-то выкручиваться.
С эстрады донеслись залихватски-блатные куплеты.
«Приезжий» недвусмысленно намекнул, что к одесским песенкам и «аккомпанементу», при котором взлетают на воздух целые комендатуры, прислушиваются в самой имперской канцелярии. Засим он собирался откланяться и пойти по делам, но пожилой обер-лейтенант успел наполнить бокалы вновь и предложил выпить за фюрера вторично. По-рыбьи холодные глаза его буквально сверлили Владимира. «Уж не абверовец ли?» — невольно подумал Молодцов. На одной из предыдущих встреч осведомленный в делах войсковой разведки Курт говорил о предстоящем проезде через Одессу абверовца по кличке «Ричард». Операция, которую он должен возглавить, значится под шифром «Эдесса».[12] «Попробовать намекнуть… Знает — отвяжется; не знает — не поймет», — решил Владимир и, подняв бокал, многозначительно произнес:
— История знала доблестных рыцарей Эдессы. Вас, господа, разнит с ними лишь… одна буква!
Каламбур польстил всем, а подагрик даже склонился перед Молодцовым в почтительной позе. Что-то о предстоящей операции он, видимо, знал.
Воспользовавшись моментом, Владимир раскланялся и вышел в зал. У дверей в гардеробную его ждал адъютант штандартенфюрера с челкой и усиками под Гитлера. Такое подражание, по словам самого же Курта, «подчеркивало фанатизм и устрашало фанатиков».
Перебросившись несколькими словами в коридоре, они вышли во двор, и через полчаса черный «опель» мчал их уже по Дерибасовской.
То были старые пристанционные пакгаузы, наполовину сгоревшие, развалившиеся от бомбежек. Они тянулись вдоль путей и упирались в станционную ограду у будки стрелочника. Ребята из Яшиного отряда проделали в ограде незаметный лаз и подбирались по развалинам пакгаузов почти к самой станции.
Под осевшей крышей одного из амбаров оборудовали пост наблюдения, дежурили поочередно, менялись в предрассветные или вечерние сумерки.
Никогда еще не казался шестнадцатилетней Лиде таким долгим ноябрьский день. Пролежала на прелой соломе целую вечность, а небо на горизонте все еще розовело.
Наконец послышался шорох.
— Кто? — тихо спросила Лида.
— Я, — так же тихо ответил из темноты голос.
Лида узнала его — пришел Яков. Подполз ближе: