Владимир Капаев – Звёздный часовой (страница 1)
Владимир Капаев
Звёздный часовой
Звук отъезжающей караульной машины растворился в ночи, и рядовой Александр Шумский остался один с объектом, который, как он теперь понимал, охранял не только он.
Ещё с первых смен на этом посту его не покидало чувство: за ним наблюдают. Не просто смотрят – изучают. Из-за спины, из темноты между фургонами, из-под ржавого шасси бронетранспортёра. Даже сейчас, едва машина скрылась за воротами, кожу защекотал знакомый холодок. Он резко обернулся – лишь чёрные силуэты техники, неподвижные, как могильные плиты. «Паранойя», – мысленно буркнул Шумский, но пальцы сами сжали автомат.
– Ладно, – прошипел он, ставя ствол у ног. – Посмотрим, сколько мне ещё тут маяться. Из нагрудного кармана он достал потрёпанный бархатный блокнот. «Восемь недель, четыре дня и тысяча четыреста сорок часов». Блокнот захлопнулся с глухим щелчком. Взгляд скользнул по тусклой аллее: слева – автобаза, справа – боевые машины, выстроенные в безупречный ряд. «Скорее бы домой…»
Мысли унесли его далеко от этого проклятого поста – в родную пятиэтажку на окраине города, где его ждала мать. Всегда одна. Всегда в тени чужого предательства.
Отец ушёл, когда Сашке было двенадцать. Не просто ушёл – сбежал, будто стирая их с матерью из своей жизни, как ошибку в блокноте. Тот вечер врезался в память не хлопком двери, а тишиной после. Гулкой, давящей, словно дом перестал дышать. Мать стояла у плиты, сжав фартук так, что костяшки пальцев побелели, и вытирала слёзы тыльной стороной ладони – быстро, яростно, словно стыдилась самой боли. А он смотрел в окно на удаляющиеся фары отцовской «Волги» и впервые в жизни по-взрослому ненавидел. Не криком, не топаньем ног – молча, до тошноты.
Годы не залечили – они зацементировали эту ненависть. После школы он стиснул зубы и полез вверх – поступил в медицинский колледж и стал зубным техником. Окончил с отличием, хотя ночами падал от усталости. И когда на выпускном ему вручили диплом, он впервые ощутил вкус победы: документ был подписан не «Шумский», а «Лавров». Фамилия матери. Это был плевок в лицо отцу, ответ на его предательство. И тут же перед глазами всплыло другое лицо – Катька, его девчонка. Они познакомились в городском парке, среди шумных аттракционов и запаха жареной ваты. Потом были ночные прогулки до рассвета, поцелуи под старыми клёнами и мечты о том, как будут жить вместе.
После окончания учёбы он устроился в стоматологическую поликлинику, а Катя – воспитателем в детский сад. Жизнь, казалось, налаживалась, будто всё шло по плану. Но судьба распорядилась иначе – Лаврова призвали в армию, чтобы он «отдал долг родине». А теперь – эта глушь, сотни километров от дома, и внезапно накатившее чувство, от которого сжимается желудок. Что-то было не так.
Он резко вскинул автомат, ощутив знакомый холод металла на плече, и медленно двинулся вдоль боевых машин. Воздух был сырым, тяжёлым, пропитанным запахом мокрой глины и прелых прошлогодних листьев – будто сама земля, оттаяв, выпускала наружу что-то давно забытое, но живое. Бронетранспортёр, покрытый влажной пеленой конденсата, обдал ладонь леденящим холодом, когда Лавров к нему прислонился. Взгляд сам потянулся на циферблат. Три часа ночи. До смены караула – ещё час. Тишина. Даже ветер не шевелил голые ветки – будто затаился, выжидая. Что-то не так. Он резко обернулся, прижимая приклад к плечу. Темнота сгущалась между машинами, будто что-то медленно подползало.
Рядом стоял «Урал» с приоткрытой дверью кабины – водитель, ефрейтор Салимов, специально оставлял её незапертой, чтобы часовые могли хоть немного вздремнуть. Но сегодня почему-то спать не хотелось. Лунная ночь была настолько яркой, что, казалось, можно было читать книгу без фонаря. Лавров поднял глаза к небу. Ни одной тучи. Только бескрайняя синева и звёзды. Взгляд его зацепился за одну – самую яркую.
–Сириус, —произнёс он вслух, будто стоял перед школьной доской с указкой в руках. Но тревога не уходила. Наоборот, сжимала грудь всё сильнее. «Чёрт бы побрал эту тишину!»
Он резко взмахнул рукой, словно отгоняя невидимого врага, и внезапно крикнул во тьму: – Дарова, Сириус!
Его слова гулко разнеслись по периметру, ударяясь о глухие бронестены. – Самая яркая звезда ночи! Пошли мне свою силу!
Глупо? Да. Но здесь, в этом проклятом месте, можно было сойти с ума от одиночества. Александр представил себе Гриффина из «Человека-невидимки» Уэллса – того самого безумного учёного, который променял человечность на власть над миром.
– Сделай меня невидимым! – уже почти театрально провозгласил он, поднимая автомат над головой. – Чтобы я мог перемещаться незамеченным! Ты меня слышишь?!
И тут он заулыбался.
Звезда, словно в ответ, дрогнула и качнулась сначала в одну, потом в другую сторону. Парню это понравилось, и он решил продолжить. Невольно вспомнился текст из «Мастера и Маргариты», где играл в школьном спектакле роль Мастера. Выбросив руки вверх, он театрально прокричал: «О, иди, иди ко мне, моя звезда!»
И в этот миг Лавров оторопел. Звезда медленно поплыла, с каждой секундой увеличиваясь во что-то огромное. Его будто ударили в грудь.
Звезда – нет, это уже не звезда – мерзко пульсировала, раздуваясь в ночи, как гнойник на теле неба. С каждой секундой она втягивала в себя окружающую тьму, становясь слишком большой, слишком близкой, слишком живой.
– Мать твою… – хрипло выдохнул он, чувствуя, как слюна во рту превращается в стекло, а пальцы судорожно впиваются в приклад.
Над охраняемым объектом, разрывая лунный свет, завис этот чёрный, облезлый громадный «не-то». Оно не просто парило – оно дышало, выпуская из своих расползающихся швов багровый луч.
Тот взвыл, как раненое животное, и ринулся вниз, яростно шаря по земле, в поисках хоть какого-нибудь укрытия. Бетон вскипал под ним, техника скрежетала, корчась в неестественных позах, а деревья их ветви узловато извивались, будто пытались сбежать. И тогда луч скользнул по нему. Огненная вспышка, ослепительная и беззвучная, ударила в бетон у самых ног солдата. Плита вздыбилась, и град осколков обрушился на него. По спине побежали мурашки, сердце колотилось так, будто вот-вот разорвёт грудь.
– Ах, так вот как?! – прохрипел Лавров и, не раздумывая, вскинул автомат. Оружие ожило в его руках, выплёвывая огненную очередь в сторону вспышки. Последнее, что он увидел, прежде чем сознание поглотил липкий сиреневый туман, – огромные тени, плывущие сквозь дым. Чёрные, бесформенные, они двигались к нему, и от этого зрелища кровь стыла в жилах.
****************************************************************
Капитан Суслов, дежурный караула, дремал в кресле, забросив ногу на пульт с мигающими лампочками. Резкий звонок телефона вырвал его из полудрёмы. Он снял трубку, ожидая стандартный доклад. Обычно часовые отзванивались каждый час, бубня заученный текст, словно заезженную пластинку:
– «Товарищ дежурный, докладывает часовой поста номер пять, рядовой Пупкин. Нарушений нет!»
Но в этот раз голос в трубке был сдавленным, прерывистым: – Товарищ капитан, докладывает рядовой Ермаков! Со стороны второго поста – автоматные очереди!
Сон как рукой сняло. Капитан швырнул трубку, тут же схватил второй аппарат и набрал вызов на второй пост. Тишина. Неожиданно трубку кто-то поднял. Послышалось тяжелое дыхание, потом – треск, будто на том конце провода кто-то хрипел, прерывисто и хрипло. – Алло, Лавров?! Это ты?! – рявкнул Суслов. – Ты меня слышишь?
Капитан замер, пальцы впились в аппарат так, что кости затрещали. В трубке не было слов – только этот звук. Мокрый, прерывистый, будто кто-то задыхался, захлебываясь собственной кровью. Или.
Мысли капитана прервались. Он услышал – и даже почувствовал – тяжелое дыхание и отвратительный запах прямо за своей спиной. Преодолевая внутренний страх, он попытался оглянуться, но ужас парализовал его окончательно. Тело не двигалось, руки стали ватными, словно неведомая сила сковала все его движения. Суслову стало плохо. Сердце колотилось так, что вот-вот вырвется из груди. И в этот момент – звонок. Резкий, пронзительный, как нож. Капитан вздрогнул, едва не вскрикнув.
Третий пост. С трудом оторвав руку от первого аппарата, он поднес к уху второй.
– Товарищ капитан, докладывает рядовой Бердяев… Нарушений нет, но со второго поста слышался огонь!
Капитан бросил трубку, ударил ладонью по тревожной кнопке. Оглушительная сирена взрезала ночную тишину.
– Караул, с оружием – строиться возле караульного помещения! Но даже сквозь вой сирены ему чудилось – за спиной «кто-то дышит».
Через пять минут «Урал» с вооружённым подкреплением подкатил ко второму посту. – Снять с предохранителя! Оружие наготове!
Суслов рванул калитку ключом, и железо скрипнуло, будто нехотя пропуская их в запретную зону.
Тишина. Не та, что предшествует покою, а густая, зловещая, будто сама тьма затаила дыхание. Только деревья за периметром шелестели голыми ветками, словно перешёптывались о чём-то нечеловеческом. Воздух был пропитан серным смрадом – едким, обжигающим горло. Даже на зубах оседал металлический привкус, будто кто-то разжёг во рту медную монету. Боевая техника, выстроенная в ряд, казалась теперь не защитой, а лишь немыми свидетелями чего-то необъяснимого. Фонари бросали на неё дрожащие блики, и тени танцевали, будто оживая. Солдаты шли медленно, прижимая приклады к плечам, стволы – на мушку. Каждый шаг давался с трудом: казалось, из-за любого БТРа вот-вот выскочит «оно».