Владимир Иванов – Математическая колыбельная. Стихи и е-байки для внучат (страница 11)

Неправ с латиницей товарищ Луначарский, Два языка важнее – русский и татарский. Английский в моду входит и выходит, Немецкий – не удобен в нашем обиходе

Французский – дальше нашему спецназу. Испанская к нему необходима база. Алфавит наш придуман мракобесом,

И-нить отрезав, всех направил лесом.

И чарами луны от солнца отделил её, Привнесши вместо ижицы банально ё-моё, Так изменила небесам наша Земля. Вступая в связь, с лукавым из Кремля.

Часть языков испортил им товарищ Сталин, Трепаться стали ими, чуть выйдя из развалин,

И не спасает больше мир польская Врода, В семье славянской, как всегда – не без урода.

Понять, что, как с буквицами старой веры, В моментах прошлого чудили изуверы, Долой пять тысяч лет от сотворенья мира, Для новых летописей их нового кумира.

Жизнь пролетает за минутою минута

Все наши дни расчерчены часами, Себе сейчас нужны или ещё кому-то, Ответа на вопросы мы не знаем сами.

Ыку ыку ыку ыыы

(Пацакская песня о чатланских прокурорах)

– Ыку-ыку-ыку-ыку-ыку-ыку-ыыы!

Мама, мама, что я буду делать?

Мне так хотелось Ленина судить, А на роду выходит, что поклоны бить?

В какую шкуру шкуру не рядите, Да, хоть своей избранницей зовите, Кармы печать на слугах душ ловца, Бессменный паралич всего лица.

Они бесстрастны и бесчувственны, Во тьму страстей других погружены, Из материала дел всё шьют узоры нам, Да не им судить, чатланским прокурорам.

Заброшенная богемия

В земном раю рогов, хвостов, копыт, священных ног, Уже забыл Сварог, что сотворяше – твОрог иль творОг?

Сварливых замечаний тьма, как верно творить надо, Громко мычит коров священных заблудившееся стадо.

PS: Мир мужей, при грубом приближении, можно условно разделить на выпивох, бабников, подкаблучников и прочих неопределившихся, которым театр жизни пытается навязать свои правила игры и лицедейства. И одни пытаются усердно играть по правилам, а другие улыбаются подобно Станиславскому, со ставшим вечным: «Не верю вам».

Прощание с зубом мудрости

Божественно ты входишь в кабинет А нас туда нелёгкая заносит нет да нет. Который раз, глаза зажмурив, как в ненастье, Садились в это кресло, разевая свои пасти? Чего скрывать, и сам не раз, пуская слюни, С надеждою следил я за глазами Юли. Но цепенея, пасть раскрылась нынче зря, Она уже сама шалит почти внутри меня. – Да, вы – не змий, обычный крокодил, Не прожевав бы, одним махом проглотил! Внезапно, я с частицею себя теряю связь, Под легкий хруст, как будто некий, -Хрясь! Мне вместе с зубом мудрость удалили, Хотя, без них улыбка стала ещё шире. Но в той улыбке стало не хватать чего-то, Так и брожу один, с улыбкой идиота. Поэты плохо размножаются в неволе, За что им муз положено одна и боле, А поэтессам? Что-то о конях в ответе, С Пегасами им достаются и мужья, и дети. Поэт в России больше… виноват, Хотя бы тем, что сам давно женат, Своим глаголом сердца нахально жёг, И кто теперь всерьёз ответит за поджог? А муз невинных кто тут вечно теребит? За пятьдесят, а всё судьба его хранит. Живёт, в счастье часов не замечая, Во снах всё чаще снов не наблюдая, Всё наяву глядят, где муза их таится. Чтоб зуба мудрости последнего лишиться. И продолжаю разевать свой шире рот, Как избегать сетей чужих, когда не идиот. – Иди от-сель, – всё чаще слышу с Миром я, Мир по другому жить стал, золото храня, Так всё хорошее сложив на полку, на потом, Остатки злого собираем мы беззубым ртом. – Вы, как бы ближе к ногам моим подсели! Такой неловкий! Как мальчишка, в самом деле. – Как только после этой всей интимной суеты, На, -Вы? – всё время забываясь, переходишь ты. Поэт в России, даже больше, чем француз, Иное отношение наше к поцелуям муз, Устами отогрев прохладную подружку, Не станем жарить, как последнюю лягушку.