Владимир Ханжин – Крутоярск второй (страница 82)

До приезда врача Антонина Леонтьевна, как всегда в таких случаях страшно взволнованная, близкая к панике, хлопотала около мужа. И, как всегда в таких случаях, Федор Гаврилович, требуя что-нибудь, не называл вещи своими именами. Сделав расслабленное движение рукой, он шептал: «Тоня, дай мне это!..» или «Тоня, дай то!..» Он полагал, что ввиду чрезвычайности обстановки жена обязана понимать, что означает «это» или что означает «то». Антонина Леонтьевна действительно, как правило, понимала, что он хочет, но случалось, что и ошибалась. Тогда лицо Федора Гавриловича искажала гримаса страдания. «Это, это!..» — повторял он нетерпеливо и раздраженно, перемежая слова стоном и конвульсивными движениями руки. Антонина Леонтьевна пугалась еще больше и металась вокруг постели.

Открывать дверь врачу побежала Ира. Это оказался уже знакомый ей врач — он не однажды посещал дом Тавровых с такого рода срочным ночным визитом. Поздоровавшись с Ирой, не спеша, без тени встревоженности на лице, даже как будто веселый и довольный, прошел к больному.

Потом Ира провожала его назад.

— Ложитесь, ложитесь, отдыхайте! — сказал он в дверях. — Уйдет ночь, уйдут и страхи.

Вскоре Федор Гаврилович уснул, но Антонина Леонтьевна долго еще дежурила около него, готовая в любую секунду откликнуться на малейшую тревогу мужа.

Утром приехал еще один врач, уже из железнодорожной поликлиники, и выписал Федору Гавриловичу бюллетень.

Во второй половине дня Федор Гаврилович, рискнув подняться с постели, прошелся по дому и заглянул в комнату дочери. Ира — она только что вернулась из техникума, — присев в углу рядом с Алешей, помогала ему строить башню из кубиков. Завидев отца, встала.

— Вот это зря, папа, — заметила она. — Лежать надо.

— Належусь, когда окочурюсь.

Отец тяжело опустился на стул и вздохнул с легким, чуть-чуть слышным (но все-таки достаточно слышным) полустоном — именно так, как вздыхают люди, которые чувствуют себя еще неважно, но стараются скрыть это. Хотя ночью Федор Гаврилович не перенес больших физических страданий, он, как и всякий раз, когда появлялись боли в сердце, изрядно перетрусил. Федор Гаврилович очень боялся умереть.

— Что там мама затевает на кухне? — спросила Ира.

— Пирог нечет. Свежий рыбы купила на базаре.

Пирог с рыбой мог заказать только отец. Отведя глаза в сторону, Ира произнесла:

— Мама так измучилась за ночь, не спала совсем.

— Надо же мне есть что-нибудь.

Он вздохнул, потер рукой около сердца.

— Опять болит? — спросила дочь.

Федор Гаврилович не ответил, намекая тем самым, что уж как-нибудь один справится со своей бедой.

— Что-то ты не нравишься мне сегодня, — сказал он.

— Я?

— Не такая ты какая-то. Болен вон я, а ты и не зашла.

— Ну что ты выдумываешь! Просто не успела еще.

Она обняла отца, поцеловала в голову. Федор Гаврилович взял руку дочери и долго держал, прижав к щеке.

— Не забывай, Ира, у нас с матерью только и отрады что ты да Алешка.

Как и в начале разговора, он издал едва слышный, придавленный, короткий полустон и медленно поднялся.

— Хватит мне, пожалуй, на ногах-то. Пойду к себе.

На этот день у Иры был билет во Дворец культуры металлургов, на концерт. Билет она купила уже давно — в концерте выступала одна московская знаменитость. Но оттого ли, что Ира, как и мать, почти не спала ночь, еще ли отчего-то — она сама толком не понимала — ей расхотелось вдруг идти. Ира уступила билет родственнице. Решила весь вечер пробыть с Алешей.

Билет она купила недорогой, на второй ярус, а родственница — это была тетя, сестра матери, — плохо видела. Ира пообещала ей театральный бинокль.

Сейчас Ира принялась искать его. Порылась в ящиках платяного шкафа — не нашла. Обследовала три ящика письменного стола. Остался последний, самый нижний. Туго, сверх краев набитый, он был словно на замке. Пришлось просунуть в щель нож, придавить содержимое. Ящик подался. Запахло слежавшейся бумагой.

Как давно — казалось, сто лет — не открывала она его! Чего только тут не было! Альбомы — для рисования, для открыток, для записей; свернутые трубкой похвальные грамоты — с первого класса по десятый; коробка из-под шоколадного набора с засушенными цветами и листьями, пионерский галстук, фигурки из пластилина, коллекция камней…

Ира перебирала, пересматривала, перечитывала все это с тем трепетным чувством умиления и грусти, какое всегда охватывает взрослого человека, когда ему доводится вдруг вступить в мир предметов и впечатлений своего детства.

На Дне ящика лежал сложенный в несколько раз лист плотной бумаги. Ира развернула его. Классная стенная газета. «Заре навстречу», февраль 1955 года. Самый крупный и яркий заголовок у первой заметки — «Награды комсомольцам». Ира начала читать заметку, и сильное волнение разом охватило ее.

«В день выборов в Верховный Совет РСФСР наши комсомольцы активно помогали на избирательном участке… Заместитель секретаря партийной организации отделения железной дороги Виктор Николаевич Овинский вручил…»

Перед глазами встал переполненный, шумный зал; на сцене — Овинский и директор школы: Ира вскакивает на сцену; Овинский протягивает ей однотомник Гоголя; руки их встречаются для рукопожатия…

Она ужаснулась, когда, словно очнувшись, осознала, как далеко зашла в своих воспоминаниях. Осаживая себя, холодея от испуга, воскликнула мысленно: «Ты что, в своем уме?»

Она принялась поспешно складывать назад все, что вынула из стола. С трудом задвинула ящик.

Потом, все еще взволнованная, встревоженная, спросила себя: зачем открывала ящик? Зачем? Наконец вспомнила — бинокль. А зачем бинокль? Ах да, концерт, знаменитость из Москвы. Куда же он запропастился, этот бинокль?

В кабинете Федора Гавриловича зазвонил телефон. Ира слышала, как мать поспешила туда из кухни, как взяла трубку, ответила кому-то сухо: «Здравствуйте» — и как после паузы, столь же сухо, добавила: «Хорошо».

Так она могла разговаривать только с Овинским. Ира бросилась в переднюю, навстречу матери.

— Он?

— Да. Сказал, придет минут через десять. Отец, слава богу, спит.

На крыльце дома Ира прикинула: откуда мог позвонить Овинский? Скорее всего с вокзала или из отделения железной дороги.

Подгоняемая еще не улегшимся испугом, той смятенностью и болью, которые всегда возникали в ней, едва намечалась опасность встречи с мужем, Ира почти бегом направилась по набережной в сторону, противоположную вокзалу и отделению железной дороги.

Конечно, она не могла и предполагать, что идет навстречу Овинскому.

Они стояли друг против друга, ошеломленные, онемевшие.

— Прости, — просипел наконец Виктор. — Я не нарочно… Ходил в больницу, там двое наших лежат, из депо, помощник машиниста и библиотекарша… Сейчас вот оттуда…

Ира сделала быстрое, еле уловимое движение — то ли вздрогнула отчего-то, то ли подалась в сторону, намереваясь обогнуть Виктора и пойти дальше. Растерянный и покорный, Овинский тоже слегка стронулся с места — в другую сторону, готовясь уступить ей дорогу.

Но Ира осталась на месте.

Он почти не видел ее лица. Она низко наклонила его. На уровне глаз Виктора были зеленая вязаная шапочка и взбившиеся распушенные перед шапочкой волосы. На волосах, тая, поблескивали две крохотные снежинки. Пьяняще и тонко пахло духами.

Она продолжала стоять.

Возможно, с момента их встречи пролетело ничтожно мало времени, возможно, Ира просто не успела прийти в себя, но она продолжала стоять, она была рядом. Осознав вдруг реальность этого, Виктор ужаснулся: «Что же ты? Говори! Говори же что-нибудь! Ведь она может уйти. Она уйдет!..»

— Ира, выслушай меня… — начал он, хотя совершенно не знал еще, что будет говорить. — Прошу! Тебе ничего не стоит выслушать. Хотя нет, я понимаю, тебе очень тяжело. Я понимаю. Но выслушай. Только один раз. Обещаю тебе, только один раз. Дай мне объясниться…

Боясь, что Ира уйдет, он ужасно торопился. Он даже не очень старался угадывать по выражению ее лица, как она относится к его словам, — до такой степени он спешил, так боялся, что не успеет.

— За эти месяцы я много думал, Ира, и многое понял. Сейчас трудно сразу все вспомнить, но я главное. Выслушай, прошу! Это не займет много времени… Да, так вот, я многое понял, Ира, очень многое. Не знаю, возможно, это звучит слишком громко, но я хочу сказать, что я прозрел, что я сейчас совсем не тот… Прежде всего о моих столкновениях с твоим отцом. Не будем говорить, кто из нас был прав по существу. Не время сейчас. Но я хочу сказать, что, конечно, мне надо было объясниться тогда совсем иначе. Я же опустился до грызни, до скандала. Я только унизил себя этим. Вышел из берегов, распустил язык. Мерзко! Стыдно! Я хорошо сознаю… Но главное не это. Нет, не это. Я не с того сейчас начал. Совсем не с того. Главное — ты, главное — выбор, который встал тогда перед тобой: либо родители, либо муж. Ты выбрала их. Нет, нет, я не осуждаю. Сейчас я хорошо сознаю, почему ты выбрала их. В этом конфликте я был слишком суров с тобой. Может быть, до крайности суров. Почему? Откуда у меня это? Возможно, такую прожил жизнь. Мальчишкой ушел на фронт… Хотя я, кажется, начинаю оправдываться. Нет уж, чего там! В общем, только сейчас, только сейчас я по-настоящему понял, каково тогда было тебе. Изо дня в день тебя раздирали надвое. В конце концов в тебе не осталось ничего, кроме боли. Ничего… Впрочем, ты знаешь все это во сто крат лучше, чем я.