Владимир Ханжин – Крутоярск второй (страница 73)

— Пятьдесят один!

О том, что температура упала до пятидесяти одного градуса, главный узнал от дежурного по станции. Услышав цифру, Кряжев кивнул, но потрясающая сущность ее так и не дошла до его сознания: уловив цифру, он тотчас же забыл о ней.

Кузьма вспомнил о ней лишь после того, как, снова очутившись в кабине тепловоза, на своем сиденье, он сдернул с места невероятно потяжелевший, припаявшийся к рельсам состав и начал набирать скорость. Не веря себе, Кряжев бросил Зульфикарову:

— Главного видел?

— Конечно.

— Что, действительно пятьдесят один?

— Конечно. И без главного видно. У-ух, какой мороз! Как собака кусает. Не помню такого мороза.

«Ночью небось все пятьдесят пять были», — подумал Кряжев. Он посмотрел на свои багровые, в ожогах и ссадинах руки, выдернул из-под себя низ оттаявшего, влажного полупальто и, усевшись плотнее и тверже, передвинул еще на несколько делений рукоятку контроллера.

До Крутоярска-второго доехали благополучно.

И снова «старушка» была в рейсе. Сейчас она приближалась к Затонью — об этом только что известили по телефону начальника депо, а начальник депо, в свою очередь, известил собравшихся в его кабинете.

Кряжев сидел у самого входа, между дверью и диваном. Низко наклонившись вперед, он вертел в руках шапку и слегка постукивал о пол носком сапога.

Считанные минуты оставались до того момента, когда Афанасий Добрынин, напарник Кряжева, должен позвонить из Затонья и подробно доложить о поездке. В кабинете царило молчаливое ожидание. Даже Тавровый, с утра распоряжавшийся заправкой резервных паровозов и то и дело звонивший в связи с этим по телефону, сейчас поутих за своим обширным столом. Стол и все другие предметы гарнитура, которыми был теперь обставлен кабинет Федора Гавриловича, поблескивали темным лаком; на тумбочках стола, на стенках и дверцах трехстворчатого шкафа, изгибаясь причудливыми желтоватыми линиями, проступал рисунок дерева. Дорогая обстановка эта странно противоречила той напряженной, несколько нервозной атмосфере, которая была в эти часы в депо, и Кряжев испытывал неловкость, даже какую-то виноватость, словно, сидя здесь, в красивом, уютном, теплом кабинете, он совершал какое-то преступление перед теми, кто был сейчас в рейсе или готовился в рейс.

Неподалеку от Кряжева в той же, что и он, позе, одетый в такие же, как у него, сапоги и форменное полупальто, сидел Юрка Шик. А еще дальше, посреди пустого длинного ряда выстроившихся вдоль окон стульев, сидел Овинский, тоже низко наклонившись вперед и тоже вертя в руках шапку. Одет он был в свою видавшую виды железнодорожную шинельку.

Каждый думал свое — сбивчиво, урывками, в меру того, как позволяло им думать их общее состояние взволнованного ожидания. Кряжев снова и снова взвешивал ценность и безопасность тех мер, которые он предпринял для защиты холодильников после остановки в Могулках и которые теперь, включая и ограждение масляных секций фанерными щитами, испытывались полным рейсом от Крутоярска-второго до Затонья. Кузьма Кузьмич хотел, чтобы эти меры были для надежности проверены сначала лишь его напарником и только затем перенесены на другие локомотивы. Но Овинский, встретив Кряжева из рейса прямо на станционных путях и выслушав его рассказ обо всем, что случилось на тепловозе, притащил к нему еще двух машинистов, и эти двое тоже взяли на вооружение его выводы. Афанасий Добрынин ушел в рейс первым, но эти двое тоже были уже в пути.

Юрка тоже думал о своей «старушке» и тоже беспокоился за Афанасия Добрынина. Однако при всем том мысли его нет-нет да своевольно устремлялись в область более отвлеченную. Как и Кряжев, Юрка не ложился спать после поездки, потому что, как и Кряжев, он просто не смог бы уснуть, не узнав, как складываются дела у Афанасия Добрынина. Позавтракав, он прямо из столовой направился в депо. Юрка немножко гордился тем, что не пошел отдыхать, что руки и лицо его покрыты ушибами, ссадинами и ожогами, что, несмотря на ломоту в плечах, в руках, в коленях, несмотря на тяжесть в голове после шума и угара дизельного отделения, он готов, если потребуется, сейчас же снова отправиться в рейс, что, шагая в депо, он не ежится, не горбится, хотя мороз, как огонь, набрасывается на лицо, а, наоборот, выше обычного держит голову и сильнее расправляет грудь и плечи. И, шагая так в депо, немножко гордясь, может быть, даже немножко любуясь собою, Юрка вдруг с сожалением подумал, что  о н а  не видит, как он шагает, и не знает, какой у него был рейс. Он подумал вдруг, как здорово было бы, если бы об этом рейсе напечатали, например, заметку в какой-нибудь газете и эта газета пришла бы в больницу. «Вместе с другими членами экипажа мужество и находчивость проявил помощник машиниста Георгий Шик», — представились ему слова заметки. Тут Юрка спохватился. «Ну и похвальбишка ты!»

Ему вспомнился недавний разговор с Асхатом. «Вот боремся мы за звание бригады коммунистического труда, — рассуждал тогда Шик, — но это значит, надо не только работать, но и жить иначе». — «Надо», — подтвердил Асхат. «То есть, — продолжал Шик, — искоренять в себе все плохое. Всё, всё!» — «Верно», — горячо согласился его немногословный товарищ. Вспомнив этот разговор, Юрка пуще прежнего устыдился своих греховных мыслей.

Однако в кабинете Таврового — Юрку привел сюда секретарь партбюро, встретившись с ним возле конторы, — случилось новое грехопадение. Хотя Шик не хуже других сознавал ответственность момента, хотя он не менее других был полон тревоги и ожидания, все это не помешало ему вдруг восторжествовать самым легкомысленным образом по поводу того, что вот он сидит сейчас у самого начальника депо, вместе с самим секретарем партбюро и самим Кузьмой Кузьмичом, и так же, как и они, ждет решающего звонка из Затонья. И, восторжествовав, пожалел, что  о н а  не видит, где и с кем он сидит. «Вот бы рассказать!» — подумал он и тут же почувствовал, что, кажется, опять сошел с праведной стези. «Хвастун, настоящий хвастун!» — снова напустился он на себя и, еще раз вспомнив разговор с Асхатом, с горечью констатировал, как много еще в нем плохого и как, видимо, еще далек он от коммунистического идеала.

Федор Гаврилович, осанисто расположившись за своим столом, неторопливо просматривал бумаги в папке текущих дел. Однако его осанка, его медлительные жесты и то выражение начальнической строгости и твердости, которое читалось в его глазах, когда он отрывал их от бумаг, очень мало соответствовали внутреннему состоянию Федора Гавриловича; они были лишь оболочкой, прикрывающей неуверенность, замешательство, близкие к панике. Собственно, поддержание этой оболочки было, пожалуй, единственным, что Федор Гаврилович делал с уверенностью, что это действительно нужно ему.

С утра он распорядился о заправке резервных паровозов — мера, на которую начальники депо идут лишь в крайних случаях. Теперь его терзали сомнения. Что, если рекомендации Кряжева окажутся эффективны? Что тогда скажут в отделении, в управлении дороги! Что скажут в обкоме? Тавровый запаниковал, Тавровый недооценил людей, Тавровый не поверил в новую технику. Расписался в этом в первую же зиму. И это будет тем более убийственно, что главный инженер депо и в особенности Овинский считали заправку резервных паровозов ненужной или, во всяком случае, преждевременной мерой.

Пожалуй, хладнокровнее всех держался Овинский. Он без оглядки поверил в рекомендации Кряжева, хотя и допускал, что применение их связано с известным риском. Виктор Николаевич уже продумал план действий и ждал лишь звонка из Затонья, почти не сомневаясь, что от Афанасия Добрынина поступят добрые вести.

И вести поступили действительно хорошие. Когда Афанасий Добрынин возбужденно, с торопливостью и горячностью человека, которому не терпится поделиться радостью и немножко похвастаться, докладывал начальнику депо о рейсе, собравшимся в кабинете так и представлялось его лицо: сияющее, молодое, с дрожащими ямочками на щеках.

Полностью одобрив рекомендации Кряжева, Афанасий добавил от себя, что следует держать открытыми нижние люки холодильника; секции будут обдуваться воздухом, прошедшим через машинное отделение и уже несколько обогретым.

Тавровый положил трубку, Овинский и Кряжев поднялись и, ни слова не говоря друг другу, взволнованно прошлись по кабинету, будто после целой вечности оцепенения получили возможность размяться.

Виктор Николаевич прежде других справился с минутной размягченностью. Экономя время, в нарочито сухих, кратких выражениях принялся излагать, что, по его мнению, необходимо сейчас предпринять: немедленно собрать на инструктаж свободных от поездки тепловозников, немедленно вывесить в помещении нарядчика плакат с подробным изложением опыта Кряжева и Афанасия Добрынина, немедленно выехать всем инженерам на линию, встречать тепловозы и в пути учить машинистов теперь вполне определившимся методам ухода за холодильниками, немедленно поручить Соболю мобилизовать материалы, из которых можно сделать щиты для ограждения холодильников…

Из-за стола, за которым сидел начальник депо, изредка доносилось лишь тихое поскрипывание кресла.

— Не подождать ли, пока придут в Затонье те две машины? — осторожно заметил Кузьма Кузьмич.