Владимир Ханжин – Крутоярск второй (страница 61)

Впрочем, в городе, под влиянием ли льстивших его самолюбию и к тому же весьма результативных встреч с директорами двух заводов, под впечатлением ли солнечного, полного зимней сверкающей красоты и зимней свежести дня, настроение Игоря несколько выровнялось. Разочарования и обиды хотя и не забылись вовсе, но уже не бунтовали в нем с прежней силой.

Около полудня у него действительно выдался свободный час, и его привычно потянуло в дом Тавровых.

Это было впервые, хотя и прежде не однажды оставались они вдвоем.

А это было впервые: они сидели на диване в кабинете Федора Гавриловича, сидели в разных концах дивана; говорили о посторонних вещах и почти не встречались глазами, но Ира чувствовала, как они оба волнуются и как это волнение установило между ними незримую, растущую связь.

Когда это началось? Возможно, уже в тот момент, когда Ира, встретив гостя, поняла вдруг, что она, несмотря на все радости сегодняшнего дня, как никогда мучительно томилась одиночеством. А может быть, это началось позже, когда она заметила, что сегодня Соболь проще и серьезнее, чем всегда, что его гложет какая-то невысказанная боль, и в Ире поднялось вдруг, ее затопило теплое чувство к нему. Или в тот момент, когда она открыла, что Соболь, сегодняшний Соболь — озабоченный, небритый человек в будничном, рабочем костюме, а не вылощенный, одетый с иголочки, разбитной, самоуверенный молодец, которого обычно видела она, — сегодняшний Соболь по-новому, по-небывалому красив…

Соболь встал и, продолжая говорить что-то о депо, прошелся по комнате. Ира знала, что он сядет сейчас снова, сядет уже ближе к ней, иначе зачем же бы он встал; она видела, как трудно ему скрывать волнение, слышала, как ломается его голос. Слушая и не слушая его, она бездумно ждала, что будет дальше.

Он сел рядом с ней, совсем близко — расстояние в ладонь шириной отделяло его руку от ее руки. Ира понимала: еще мгновение — и он уничтожит это расстояние. Она подумала, что ей надо отодвинуть свою руку. Но рука, потяжелев, не подчинялась и продолжала лежать на прежнем месте.

На какое-то мгновение Ира услышала тишину дома и догадалась, что Игорь замолчал. «Какая у него горячая рука», — отметила она. И, лишь отметив это, осознала, что ее рука уже в его руке.

Она подняла голову и, готовая до конца поверить в это новое свое, столь внезапно родившееся счастье, посмотрела в глаза Игорю. Странно: в первый момент она почему-то отметила их цвет — бледно-голубые, как лед на стенках проруби, которую она видела сегодня. Быстрая мысль мелькнула у нее в голове: она никогда не обращала внимания на цвет глаз мужа, ей важен был не цвет, важно было что-то совсем другое… совсем другое… а что именно?.. Мысль мелькнула и потерялась. Глаза Игоря двинулись ей навстречу. «Что в них? Какие они?» — возникла новая мысль. Ира не сразу могла найти ответ, но по мере того, как глаза приближались, в ней нарастала тревога. «Что в них? Какие они?» — допрашивала она себя, страшась, что не сумеет найти ответ до того, как глаза вплотную приблизятся к ней и тогда, возможно, уже будет поздно. «Какие?..» И вдруг она поняла — какие. Она еще не нашла слово, которое точно выразило бы ответ, — слово явилось позднее, но она почувствовала ответ и не испугалась, но сильно поразилась ему. Короткий внутренний толчок сотряс ее. Отрезвленная, она встала с дивана.

…Пройдясь по комнате, Ира села на широкий низенький подоконник. Соболь, оставаясь все там же, на диване, смущенно молчал. Ей стало жаль его.

— Но почему же в депо так плохо с материалами? — спросила она.

Соболь сразу оценил ее помощь и начал рассказывать.

Ира почти не слушала его. «Еще немного, и… — думала она, вспоминая о происшедшем. — А что «и…»? Я позволила бы только поцеловать себя».

«Не так уж мало».

«У него были чужие глаза, совсем чужие…»

«Глупая, но он же не отец тебе, не родственник. Конечно, чужие — какие же еще?.. Нет, они все же не такие, совсем не такие. Чужие. Красивые, но чужие — не твои. Да, да — не твои».

«Что значит — «не твои»? Конечно, не твои».

Она запуталась в словах, которые мысленно произносила. Но она чувствовала, что это верные слова и выражение «не твои» тоже правильно, как чувствовала и то, какими должны быть глаза, — в них сразу посмотришь, как в свои, им сразу, как себе, позволишь все; глядя в них, не будешь думать и помнить, что ты не одна.

— Сказка про белого бычка… — донесся до Иры голос Соболя, — Дорога ничего не шлет, потому что министерство не спустило наряды, а министерство не спустило наряды, потому что дорога не подала вовремя заявки, а дорога не подала заявки, потому что министерство только в октябре окончательно решило, на какую тягу — тепловозную или электровозную — перейдет депо. Царство царя-водокрута.

— Представляю, как трудно приходится папе. Я прямо боюсь за него. С его сердцем!..

— Что ж, он знал, куда шел.

— Что значит — шел? Очевидно, больше некого было поставить. Такое большое дело. Да и момент очень ответственный. Папе предложили, он не мог отказаться.

— Ну, Федор Гаврилович из тех людей, что сами выбирают себе работу.

Казалось, слова эти были лестны: да, отец такой человек, что может сам выбирать; но вместе с тем они заронили тревогу — Ира чувствовала, что в них есть еще какой-то другой смысл, другое значение. Какое?.. Вопрос этот лишь промелькнул в сознании Иры, она не стала задумываться над ним — сейчас ее все еще занимало происшедшее между нею и Соболем.

— Что у вас за экзамен сегодня? — спросил гость.

— Двигатели внутреннего сгорания.

— И как?

— Да вроде готова. Жаль только, не довелось увидеть мощный дизель, вроде тех, что стоят на тепловозах.

— Чего проще, взяли бы да и приехали к нам в депо, — сказал Соболь. Сказал и тотчас же понял, что за глупость он сморозил.

Ира потупилась. Еще более смущенный, чем прежде, гость поднялся:

— Мне пора, служба.

— Вам, наверно, тоже трудно приходится.

— Не столько трудно, сколько тошно. Шплинты, железо, обтирочные концы, кислоты, раковины для умывальников — черт знает за чем только не гоняюсь!

В эту минуту ему не хотелось помнить, что он с радостью поехал в город доставать эти самые «шплинты и обтирочные концы».

— Снабженец! Доставала! — с искренней горечью и обидой добавил он. — Занятие сугубо академическое. Мечта инженера.

— А если серьезно? Какая у вас мечта?

— Потом, как-нибудь потом… — Он вздохнул и глянул на часы.

Ира не удерживала его.

«Кажется, теперь тебе заказана дорога в этот дом, — думал Соболь, шагая в сторону ближайшей трамвайной остановки. — Волокита несчастный». Впрочем, в этот момент его убивало не то, что теперь ему будет неловко приходить в дом Тавровых. Просто было стыдно перед самим собою, досадно, горько; а главное — было одиноко, столь же одиноко и тяжело, как утром.

На остановке он дождался трамвая, идущего к вагоностроительному заводу. Там по договоренности с директором Соболю должны были оформить получение железа для подкрановых путей будущего цеха подъемочного ремонта тепловозов.

Ехать предстояло довольно далеко, почти к самой окраине города. Соболь сел на холодное, трясущееся во время хода трамвая место возле окна. Чтобы отвлечься от мрачных своих раздумий, взялся делать «глазок» — оттаивать в одном месте заиндевевшее стекло и протирать его перчаткой.

Трамвай, шипя тормозами и содрогаясь сильнее обычного, начал сбавлять ход перед очередной остановкой.

— Больница! — прозвучал из конца вагона возглас кондуктора.

Впустив новых пассажиров, трамвай двинулся дальше. Через «глазок» Соболь увидел основательный, с кирпичным низом и железным решетчатым верхом забор, большой заснеженный сад и двухэтажные каменные корпуса больницы за ним. И вдруг тоненько, остро заныло сердце — вспомнилась Лиля…

Хотя Ира без всякого сожаления проводила гостя, в ней возникло ощущение потери. Прохаживаясь в раздумье по комнатам, она оказалась в спальне родителей. Увидела свое отражение в трельяже, скользнула по нему рассеянным взглядом…

Все чудесные первые часы сегодняшнего дня представились вдруг напрасно прожитыми и потраченными совсем не так, как их следовало потратить. Если бы он по-иному начался, этот день, и по-иному длился, если бы Ира впервые за многие дни не испытала вдруг столь сильного ощущения радости и света в себе и вокруг себя, она ни о чем не жалела бы сейчас. Она могла одна пережить горестный день. Горе она не отдавала никому, в горе она могла жить одна. Но в радости она делалась иной. Есть люди, которые счастливы, когда берут, и есть люди, которые счастливы, когда дают. Для Иры полнота радости наступала лишь тогда, когда она получала возможность принести свою радость кому-то другому, — такой она была с ранних лет.

С этим ощущением потери, с неотвязным, смутным чувством сожаления о чем-то, несколько погрустневшая и серьезная, она снова села готовиться к экзаменам.

Ира занималась по нескольким учебникам. Один из них ей дал Федор Гаврилович. Учебник сохранился у него еще со студенческих лет. Вскоре ей потребовался именно этот учебник. Она взяла его и, едва увидев выцветшую карандашную надпись в уголке обложки — «Ф. Тавровый», вспомнила вдруг слова об ее отце, которые обронил сегодня Соболь. Она повторила их: «Федор Гаврилович из тех людей, что сами выбирают работу». Что имел в виду Соболь? Почему эти слова в тот момент зародили в ней беспокойство?