Владимир Ханжин – Крутоярск второй (страница 47)

Но в ней говорил не только характер. Ее самое тянуло навестить ту девочку — приоткрыть дверь в неведомое. Какие они — та девочка и ее мать?

Наконец, было еще одно обстоятельство, подогревающее ее решимость: в больницу ехал Геннадий Сергеевич Булатник. Конечно, сам он не додумался бы пригласить ее поехать вместе. Рита вообще сомневалась, что этот человек способен думать о чем-нибудь, кроме своих дизелей и компрессоров. Они поглотили его по самую макушку. И все-таки Рита не собиралась сдаваться — даже сейчас, когда в депо поступали тепловозы, которыми Булатник давно бредил и которые встречал как манну небесную.

…Луг подступал к самому забору крайней усадьбы Старых Лошкарей. Отец и дочь пошли вдоль забора и вскоре вышли к единственной в селении улице. Впереди, ограждая селение от леса, чернела железнодорожная насыпь. Устремляясь к станции, насыпь делалась все ниже и ниже. Она сходила на нет там, где встречал ее рубин входного светофора. За светофором, рассыпавшись между путями по всей ширине станции, перемигивались цветные стрелочные огоньки.

Отец и дочь свернули на улицу. Электрические столбы бросали робкий свет на избитую, заезженную дорогу, на низкорослые заборы, на темные молчаливые окна. Улица делала поворот. Отец и дочь миновали несколько усадеб, прежде чем им открылся их дом. В двух окнах желтел огонь.

Рита задержалась во дворе, чтобы запереть ворота на засов. Через оконную занавеску увидела мать. Она сидела, развалившись, за столом. Рот ее двигался — она пела. Рита прислушалась: «Где эти лунные ночи, где это пел соловей…» В комнату вошел отец. Мать поднялась навстречу ему. Упоенно закинув голову и разбросив руки, запела еще громче. Придвинувшись к ней, отец сказал что-то сквозь зубы, но она продолжала петь, мотая лицом и судорожно растягивая слова. Он передернулся в ярости. Рита похолодела… Но нет, ничего не случилось, отец круто повернулся и ушел на кухню.

Воскресным утром, огласив округу устрашающим треском своего Жуть-150, Рита подкатила к бревенчатому зданию деповского общежития. Мотоцикл остановился у самого крыльца. Тотчас же на втором этаже в окне над крыльцом открылась форточка и в ней показалась белобрысая физиономия Шика. Юрка изобразил предельный ужас: зажмурил глаза, втянул голову в плечи и заткнул уши. Рита погрозила ему кулаком и выключила мотор.

Пристроив мотоцикл у крыльца, Рита побежала к подружкам, переодеться. Она часто оставляла свое выходное платье у них, в общежитии. Это было удобно ей. Пока-то доберешься до Старых Лошкарей. А тут близехонько. Заскочит после работы в общежитие, переоденется и пожалуйста, можно в клуб.

Когда, принаряженная, причесанная стараниями целой комнаты (чуяли подружки, с кем отправляется Рита в город), она спустилась на крыльцо, остальные члены делегации поджидали ее.

— Много шуму из ничего, — кивнул на мотоцикл Юрка.

Он тотчас же поплатился.

— Юрочка, угостите курятиной, — съехидничала Рита.

Это был чувствительный удар. Рита напомнила Шику об одной из самых позорных страниц его жизни. Однажды он вызвался прокатиться на Жуть-150. Явно переоценив себя и с места в карьер хватив слишком высокую скорость, Юрка растерялся. В мгновение ока был опрокинут невесть откуда подвернувшийся забор, прикончена курица и насмерть перепуган сидевший на заборе кот.

Опасаясь, что Рита пожелает несколько шире осветить эту печальную тему, Юрка счел за благо бить отбой.

— Пардон, мадам! — Он приложил руку к сердцу и дурашливо расшаркался.

Они заспешили к станции: Булатник и Рита впереди, Юрка несколько поодаль. Из окон общежития их провожали хитрющими глазами Ритины подружки.

День выдался холодный, но погожий. Меж летучих льдисто-голубых облаков проглядывало солнце. На сухой, голой земле возле домов и заборов бледным, прозрачным слоем лежал снежный пушок, до того невесомый, воздушный, что опусти на него руку — и ничего не почувствуешь, — не снег, а снежная пыльца. Там, где пригревало солнце, пушок исчез и земля чуть поблескивала.

Юрка старался идти именно такими слегка влажными местами, чтобы избежать пыли и донести до города зеркальное сияние своих свеженачищенных хромовых сапог. С удовольствием слушая, как шуршит его новый темно-синий плащ, он похлестывал в воздухе прутиком в такт шагам и подставлял лицо веселому солнцу. Настроение у него было превосходное, хотя он немножко волновался.

Нельзя сказать, чтобы Юрка вполне разбирался в своих чувствах к маленькой библиотекарше. В арсенале слов, которыми он пользовался, когда думал о ней, пока еще отсутствовали сильные выражения. Просто ему хотелось видеть ее и еще больше хотелось сделать для нее что-нибудь приятное. В те дни, когда библиотекарша сидела в своем мезонине, а Юрка мог через каждую поездку менять книги, ему приходили в голову такие, например, мысли: «Вот бы подружить ее с самыми лучшими девчатами в депо», или «Вот бы упросить Кряжева взять ее в рейс и научить управлять локомотивом», или «Вот бы сделать в библиотеке новые стеллажи». А иногда приходило и невероятное: «Вот бы упросить Лихошерстнова выделить библиотекарше и ее матери квартиру в новом доме…»

Сейчас, когда он отправлялся в город и должен был наконец увидеть ее после долгого перерыва, ему не меньшую радость доставляла мысль о том, что он едет в составе целой комсомольской делегации и что маленькой библиотекарше будет приятно внимание ребят.

По меньшей мере полтора десятка комсомольцев изъявили готовность навестить ее, но в больницу одновременно пускали трех-четырех человек. Кандидатура Юрки, члена первой тепловозной и вообще во всех отношениях первой бригады депо, легко одержала победу. Вторым избрали инженера Геннадия Сергеевича Булатника. Позднее секретарь комитета уступил свое право быть третьим групкомсоргу лаборатории и конторы депо Рите Добрыниной.

Рита обернулась к Юрке:

— Шмякодавкин, не отставайте!

Экая заноза — опять намек на историю с курицей. Впрочем, Шик был слишком хорошо настроен, чтобы обидеться. Он отметил, что Рита почти одного роста с Геннадием Сергеевичем, но что это не мешает ей выглядеть изящной, что сшитое в талию черное с белыми искорками пальто превосходно сидит на ней, что плечистый, богатырски сложенный инженер тоже ладен и статен, хотя и несколько мешковат, что в общем они чудесная пара.

Пересекая станцию, все трое с удовольствием взбирались на тормозные площадки вагонов и спрыгивали с них. Они ничуть не огорчились бы, если бы станция была вдвое шире, а тормозные площадки вдвое выше. По крайней мере они нашли бы выход той легкой, хмельной нетерпеливой силе, которая бродила в них и которая так и подмывала пройтись колесом через всю станцию.

На перроне, среди людей, ожидавших поезда, они заметили Соболя. Даже в нарядной воскресной толпе он выделялся. На нем было все черное — и остроносые туфли, и в меру узкие брюки, и короткое, до колен, пальто. Лишь сорочка сияла белизной. Кажется, на всем перроне только он был без головного убора. Зачесанные назад светлые длинные волосы лежали послушно, один к одному. Рита поглядывала на него с тем бездумным любопытством, с каким смотрят на фотографии известных артистов.

Неожиданно Соболь подошел к ним.

— Культпоход?

— Никак нет, — отрезала Рита, задетая тем, что Соболь не поздоровался.

Юрка стрельнул в ее сторону изумленными глазами.

Но Соболь не отступился:

— Куда же?

Ответил Булатник, неторопливо и подробно. Соболь промычал что-то одобрительно. «Ну чего тебе еще!» — с досадой подумала Рита, убедившись, что он не собирается отходить от них.

Прибыл поезд. Рита побежала к дальним вагонам, уверенная, что Булатник и Шик бегут за ней. Она нарочно выбрала хвост поезда, надеясь, что уж сейчас-то Соболь отстанет от них. Поднимаясь в последний вагон, оглянулась. Шик уже подталкивал ее, ступив на лестницу, но Булатника не было видно. Мешая входящим, она высунулась из вагона. Соболь спешил по перрону рядом с Булатником.

Свободных мест в вагоне не оказалось, и компания осталась в тамбуре. Бросая вызов общему неловкому молчанию, Рита показала небольшой сверток, который захватила из общежития, и спросила, обращаясь к Шику:

— Жорка, угадай, что здесь?

Шик (в депо его звали то Юркой, то Жоркой, то Гошкой — все три уменьшительных имени считались производными от Георгия) выпалил:

— Пирог.

— Пальцем в небо.

— Ну другой какой-нибудь гостинец.

— Нет, Юрочка, гостинец мы купим в городе.

Шик потрогал сверток.

— Что-то мягкое… Не представляю…

— Халат.

— Халат! Зачем?

— Пошевели мозгами.

— Шевелю.

— Незаметно.

Юрка, более других стеснявшийся Соболя, не нашел что сказать на это и лишь махнул белыми ресницами, коротко, с укоризной глянув на Риту.

— Сегодня воскресенье? — снова заговорила она, подразнивая Юрку смеющимися глазами. Боясь какого-нибудь подвоха, Юрка осторожно кивнул. — Посетителей будет пропасть, — продолжала Рита. — А у меня свой халат. В очереди не стоять.

— Сцапают тебя с твоим халатом.

— Не сцапают.

Она украдкой посмотрела на Соболя, желая проверить, как он отнесся к ее выдумке. Тот стоял, отвернувшись, задумчивый, углубленный в себя. Очевидно, он совсем не слушал ее.

Чувство вины не проходило. Оно притихало на время, но потом — оттого ли, что Соболь встречал вдруг Любовь Андреевну Оленеву, оттого ли, что в клубе ему попадалась на глаза лестница, ведущая в мезонин, а чаще неизвестно отчего, без всякой видимой причины, — Соболю делалось не по себе. Тогда с поразительной неизменностью, словно подготовленная кем-то отчетливая фотография, перед ним вставали полные слез, испуганные, изумленные глаза и столь знакомый полуоткрытый милый детский рот.