Владимир Ханжин – Крутоярск второй (страница 33)

Закончив, он запер комнату на висячий замочек. Миновал безлюдный, притихший после первой смены механический цех и вышел из главного здания депо.

На деповских путях жизнь текла своим обычным, не меняющимся ни вечером, ни ночью порядком. То тут, то там неторопливо передвигались или стояли, посапывая, паровозы. Люди возле них были мало заметны, и казалось, что огромные, неповоротливые машины хозяйничают сами. Одни пришли сюда, чтобы экипироваться и почиститься после рейса, другие — чтобы исправить или проверить что-нибудь у себя, третьи — чтобы встать на промывку, а то и на подъемочный ремонт, четвертые просто ожидали, когда выяснится, в какую сторону и когда предстоит отправиться в путь. Перемещались осторожно, словно оглядываясь по сторонам, чтобы не заступить случайно друг другу дорогу. Сдержанно двигали могучими рычагами, обдавали пути горячим дыханием.

Где-то за депо садилось солнце, и паровозный дымок, клочьями плывущий к станции, окрашивался закатным светом.

Сбоку молчаливо смотрело на депо низенькое здание конторы. За свинцово-серыми стеклами ничего нельзя было различить. Но Добрынин знал: возле второго от угла окна — стол Оленевой.

Он подумал вдруг: «Что, если вызвать ее?» Ему стало жарко, но неожиданная мысль оформилась в решение. «Да, вызвать и заставить объяснить, что с ней происходит».

У здания конторы было два входа: со стороны клуба и со стороны дежурки. На крыльце дежурки кучкой стояли машинисты; размахивая руками, азартно толковал о чем-то низенький и худощавый Иван Гроза; рядом кивал маленькой, как у птицы, головой младший брат его, долговязый Захар. «Пусть видят», — с ожесточением подумал Максим и заставил себя идти к тому входу, что был со стороны дежурки.

К Любови Андреевне только что забегала дочь. У Лили не было никакого особого дела к матери, забегала просто так — глянуть на мать, приласкаться и поболтать немножко. Они пошептались о разных пустяках, тихонько посмеялись чему-то такому, что, в сущности, и не было смешным, но смешило их. Прошептав свое «пока!», Лиля незаметно для сидящих в комнате прижалась на мгновение щекой к щеке Любови Андреевны.

У двери она задержалась чуть-чуть, чтобы еще раз улыбнуться матери. Любовь Андреевна охватила взглядом ее худенькую, подвижную фигурку. Ей показалось, что лицо у Лили слишком бледненькое, что и шея слишком тонка, и плечи остренькие, и вся она не то чтобы болезненная, а какая-то по-детски хрупкая, беспомощная, беззащитная. Как это часто случалось с Любовью Андреевной, в ней словно перевернулось вдруг что-то, словно открылись какие-то шлюзы, и горячая волна нежности и жалости к дочери до краев затопила ее.

Вытерев платком повлажневшие глаза, Оленева вернулась к ведомости зарплаты и защелкала счетами. Но мысли о дочери не покидали ее. Она вспомнила о планах Лили поехать учиться в чужой, далекий город. У нее защемило сердце, стало до тошноты тревожно. «Поеду с ней, — решила она, отщелкивая костяшками цифру за цифрой. — Лишнее продам. Комнату снимем за городом — обойдется дешевле. В крайнем случае возьму совместительство…»

Любовь Андреевна не в первый раз приходила к этому решению и уже считала его окончательным. И все-таки, возвращаясь к нему мыслями, она снова и снова убеждала себя, как будто боялась, что в последний момент у нее не хватит сил и твердости осуществить его.

Когда Добрынин тронул Любовь Андреевну за плечо, она усиленно работала счетами, наверстывая упущенное за время свидания с дочерью.

— Можно вас на минуточку? — попросил он.

Оленева поднялась в замешательстве.

На крылечке, что было со стороны клуба, она остановилась, но Максим глянул на нее с мольбой и двинулся дальше.

Шлаковая дорожка вывела их в сквер, разбитый вокруг клуба. Держась поодаль друг от друга, они пошли по аллейке. Сухая трава, окаймлявшая тропу, цеплялась за их ноги и шуршала.

— Вы знаете, что сделал Городилов? — начал Добрынин.

Она не знала.

— Опять что-нибудь против Кряжева?

Он замялся.

— Не совсем… Впрочем, ерунда.

Она не стала расспрашивать дальше и вообще не придала никакого значения вопросу о Городилове. Сильнее стянув впереди накинутую на плечи шерстяную кофточку, ждала другого вопроса, другого разговора. Ее знобило.

Вот и пришел он, решающий момент, которого она и страшилась и желала, который оттягивала, цепляясь за любой повод, хотя и понимала всю бессмысленность этой оттяжки. Сейчас, мучаясь тем, что Максим вызвал ее и что им придется объясняться у всех на виду (возможно, даже на виду у Лили), она все-таки была благодарна ему за его нетерпение и решимость. В конце концов, чем раньше, тем лучше. Надо только проявить твердость. Сейчас важнее всего твердость. Прямо объяснить что и как. Быть твердой, сказать все и проститься. Хорошо, что есть основание спешить, хорошо, что ждет работа.

— Как же так… — произнес Добрынин, глядя себе под ноги, — …как же так, Люба?

Она ответила сразу, не хитря, не делая вида, что не понимает его:

— У меня дочь.

— У нее своя жизнь.

— О-о, до своей жизни ей еще далеко.

— Но вы сами говорили, что на будущий год Лиля уедет в институт. Значит, не так уж далеко. Ведь не так уж далеко, Люба?

Она долго не отвечала. Сухость перехватила горло. «Сказать или не сказать? А почему не сказать, раз это уже решено? Решено же!»

— Я уеду тоже… — произнесла она.

Он вскинул непонимающее, испуганное лицо:

— То есть как?.. Зачем?

— Уеду вместе с Лилией, Максим Харитонович.

Она выдержала его взгляд. У нее было такое ощущение, как будто она взлетела куда-то и все самое страшное, трудное осталось внизу, далеко-далеко. На душе было легко, пусто.

— Я не могу пустить ее одну, — объяснила она, прислушиваясь к своему удивительно спокойному голосу. — Лиля еще ребенок. Наконец, вы знаете, какое у нее здоровье… Но даже если бы мы и не собирались никуда ехать, ничего бы не изменилось… Будем жить для детей, Максим Харитонович. — Остановившись и заставив себя улыбнуться, она закончила: — Мне пора. Чего доброго, задержу зарплату — придется на себя заметку писать.

Он проводил ее до конторы.

Через Старые Лошкари проходила заезженная немощеная дорога. Была она старая, старше самого селения. В давности тарахтели по ней подводы, бегущие к городу. Теперь ее уминали разухабистые грузовики. Когда же наступала распутица, вязкую колею рубили гусеницами тракторы-тягачи. Подводы, грузовики, тракторы все глубже вгоняли дорогу в податливую землю. Буграстым, с рваными краями желобом легла она по единственной, кривой и длинной улице Старых Лошкарей, рассекла селение вдоль на две схожие половинки.

Добрынин задержался у первого дома селения. Со стороны Новых Лошкарей приближалась автомашина. Она неярко посвечивала одной зажженной фарой в ранних сумерках, сзади отваливался на обочину хвост пыли. Поравнявшись с Максимом Харитоновичем, машина с лету попала в выбоину. Вскинулся и присел кузов. Из-за борта выпрыгнул кирпич. Шлепнулся на дорогу — не раскололся, упал в пыль, что в пушок.

Пересекая дорогу, Добрынин подобрал кирпич. Сделал это механически, не думая. Пройдя несколько домов и оказавшись около своих ворот, ощутил вдруг в руке тяжесть кирпича. Усмехнулся горько и повернул щеколду тесовой калитки.

Во дворе, возле сарая, накрытые кусками толя были сложены обрезки бревен, доски и штабель кирпичей, большей частью битых, почерневших, — остались после перекладки печи. Максим Харитонович сунул туда свою находку.

За домом невидимая отцу Рита заводила мотоцикл. Мотор оглушительно затрещал и замер, опять затрещал и опять замер… Наконец Рита справилась с зажиганием. Мотор свирепо взревел, но затем, урезонившись, застрекотал ровно, миролюбиво.

Рита показалась из-за угла. Она сидела на мотоцикле по-мужски ухватисто, ладно. Статная фигура словно приросла к машине. Рита сияла, предвкушая удовольствие езды.

Проезжая мимо отца, она помахала ему. Но у ворот, заглушив мотор, соскочила с мотоцикла. Что-то не понравилось ей в отце, и она вернулась.

— Ты нездоров, папа?

Высокая, видная собой, она догнала отца ростом, но лицо у нее было пухленькое, розовое — Рите едва исполнилось восемнадцать.

Максим Харитонович выпрямился и ответил, бодрясь:

— С чего ты взяла? Устал просто… Ты куда?

— В общежитие. К Геннадию Сергеевичу, поконсультироваться.

— Ну, ну, — поощрительно произнес Добрынин, а сам никак не мог вспомнить, кто же это такой Геннадий Сергеевич. Наконец сообразил: «Ах да, это же Гена».

Рита заочно училась в железнодорожном техникуме. Сначала поступила на факультет, выпускающий техников-лаборантов локомотивного хозяйства. Поступила туда по совету начальницы деповской лаборатории, той самой лаборатории, в которой и работала Рита. Начальница, женщина уже пожилая, готовила себе замену. Но нынешней осенью Рита заставила начальницу, да и не только ее, ахнуть от изумления, объявив, что перевелась на тепловозный факультет. Отцу сказала не моргнув глазом:

— Ты сам всегда утверждал, что я по ошибке девчонкой родилась. Вот и буду помощником машиниста на тепловозе. А с пробирками пускай старушки возятся.

Максим Харитонович развел руками, но перечить не стал.

…Легко поверив отцу, успокоенная Рита подбежала к мотоциклу и завела его. Пересиливая треск и рев машины, крикнула:

— Придержи калитку, папа!