Владимир Ханжин – Крутоярск второй (страница 29)

Внезапно Федор Гаврилович осекся, словно поймал себя на том, что выболтал лишнее, и, сердито отвернувшись от всех к окну, замолчал.

Наступила неприятная пауза.

Лихошерстнов продолжал крутить в своих огромных ручищах крышечку от чернильного прибора.

— Да оставь ты ее в покое! — выпалил вдруг Инкин. — Еще исковеркаешь. Смотреть жутко. Наградил же господь рычагами.

Низенький, подвижной Ткачук вскочил со стула и, взяв в углу увесистую — килограмма на четыре — металлическую деталь, положил ее перед Лихошерстновым:

— На, играй!

Петр Яковлевич смущенно закрутил головой, Инкин, Овинский и Ткачук расхохотались, и даже Федор Гаврилович слегка улыбнулся.

В довершение разрядки в кабинет гуськом вошли Кузьма Кузьмич Кряжев, Юрка Шик и Анатолий Хисун, которых начальник отделения попросил разыскать, едва только он приехал в депо.

— А-а! — произнес, вставая, Инкин. — Экипаж машины боевой.

Ткачук тоже поднялся и вместе с начальником отделения направился навстречу вошедшим.

— Кузьме Кузьмичу почтение!.. Здравствуй, Юрка!.. — говорил секретарь райкома, пожимая руки паровозникам.

Дошла очередь и до Хисуна. Ткачук протянул ему руку и, только тут сообразив, что перед ним именно Хисун, Толька Зараза, замер в изумлении:

— Ты?!

Не выпуская руки кочегара, Ткачук перевел глаза на машиниста:

— Он что, у тебя?

Кузьма Кузьмич кивнул.

Секретарь райкома обернулся к Лихошерстнову. Тот показал глазами на Овинского. Ткачук задумался, потер свободной рукой шею.

— …А что, пожалуй, правильно… Да нет, очень даже правильно! Ну, здорово, Зараза!

Паровозники уселись кучкой, поближе к двери.

— Рассказывай, миллионер, как дошел до жизни такой, — произнес Инкин.

— Жизнь неплохая, товарищ начальник, — ответил Кряжев, вставая.

— Еще бы! Только сомнения вот есть — всем ли под силу ваши «миллионы»?

— У нас машинисты надежные, товарищ начальник.

В своем ладно сшитом и ладно сидящем кителе, своей манерой прямо держать голову и всей своей фигурой Кряжев очень смахивал на военного.

— Надежные-то они надежные, — Инкин повел своей бритой, отполированной, как бильярдный шар, головой, — а все-таки судят о «миллионах» не все одинаково. Были мы сейчас с секретарем райкома у нарядчика, толковали с народом. Вот этот, например… худой такой, длинный-длинный, на журавля похож…

— Городилов-младший, — подсказал Ткачук. — Захар Кондратьевич.

— Вот, вот, Захар Кондратьевич… так он считает, что машины не выдержат такой нагрузки. И люди не выдержат.

— С чужого голоса поет, — бросил Лихошерстнов. — Куда брат его, Иван Гроза, туда и он.

Ткачук произнес задумчиво:

— Захар Кондратьевич машинист, конечно, средненький…

— И что же? — снова заговорил Инкин. — Ты видел, какие у нарядчика лозунги вывешены? «Дадим миллион тонно-километров в сутки каждым паровозом!», «Ездить только по-кряжевски!»……Что же теперь делать такому вот Захару Кондратьевичу? Не пойти на миллионный рейс — консерватором назовут, пойти — чего доброго растянешься на перегоне или еще какую-нибудь беду наживешь.

— Пусть не каждому по зубам «миллион», — пробурчал Лихошерстнов, — но чтобы против сквозных рейсов возражать, таких дураков у нас в депо, по-моему, нет.

«Сквозными» в депо стали называть последние поездки Кряжева без отдыха в пункте оборота.

— Смеетесь?! — воскликнул Тавровый. — Придется непосредственно весь график пересматривать.

— И стоит, — заметил Овинский.

Федор Гаврилович с досадой хлопнул по бокам:

— Можно подумать, что у вас глаза на затылке. Вот-вот придут тепловозы, а мы будем ломать голову над новым графиком для паровозов…

И Тавровый снова принялся доказывать, что сейчас не до экспериментов, что депо не готово к приему тепловозов, что проекты реконструкции цехов до сих пор не утрясены, что строительный участок выделяет на работы в депо по десять — пятнадцать человек в день — курам на смех! — что материалы для сооружения емкостей под жидкое горючее прибыли, но монтажному тресту не спущено задание приступать к делу. Тавровый не просто знал положение вещей; чувствовалось, что он искренне обеспокоен, что и реконструкция ремонтных цехов, и строительство хранилищ для горючего, и вообще все, что связано с будущим депо, с тепловозами, глубоко небезразлично ему.

В разгар речи Таврового в кабинет заглянул Соболь. Начальник отделения поманил его пальцем и пригласил сесть.

— Не обижайте паровозы, Федор Гаврилович, — заметил Кряжев, когда Тавровый кончил и на какое-то время воцарилось молчание. — «Феликс» — машина старательная.

Соболь поднял голову и бросил энергичное:

— Паровозная эпоха на транспорте кончилась, товарищ Кряжев.

Тавровый одобрительно затряс головой:

— Вот именно! Вперед, вперед надо смотреть.

«Дружный дуэт!» — отметил Овинский. Он посмотрел на Петра Яковлевича, надеясь услышать что-нибудь такое, по-лихошерстновски острое, насмешливое в адрес инженера. Но Лихошерстнов смолчал. В который уж раз наблюдал Овинский эту непонятную терпимость начальника депо ко всему, что говорил и делал его заместитель по ремонту.

— А разве мы назад смотрим, Федор Гаврилович? — заговорил Кряжев. — Одним махом весь парк нам никто не заменит. Придется поначалу на смешанной тяге поработать. — Он покосился в сторону Соболя. Черные глаза-щелки остро блеснули. — Так что извините, товарищ Соболь, но как говорят: не плюй в колодец — пригодится воды напиться.

Инженер чуть побледнел, но возразить не успел — опередил Тавровый:

— Никто не плюет. Это вы своими «миллионами» угробите машины… Авантюра!..

Овинский не выдержал:

— Да вы отдаете отчет в том, что говорите?

Инкин сделал движение рукой:

— Ну зачем так? Федор Гаврилович, конечно, ударяется в крайность. Но… но кой-какой резон в его рассуждениях есть. Как ты считаешь? — обратился он к Ткачуку.

Секретарь райкома задумчиво щурил глаза.

— …Пожалуй, да, — произнес он после долгой паузы. — Осторожность не повредит. Случится у кого-нибудь срыв — вот тебе и пища для кривотолков. Опорочим замечательное начинание. Поддерживать его будет уже труднее. Я считаю так: «миллионные» рейсы пока разрешать только крепким машинистам. Остальные пусть учатся. Организовать широкую пропаганду опыта Кряжева. Школу у него на локомотиве открыть. Словом, действовать без горячки, но зато наверняка.

— Ну как? — спросил Инкин, поглядывая то на Овинского, то на Лихого.

Начальник депо пожал плечами.

— Опять упрямишься! — рассердился начальник отделения.

— Да нет… отчего же… — пробурчал Лихошерстнов. — Осторожность так осторожность. Мне же спокойнее…

— Ох и характер!

Инкин встал. Вслед за ним поднялись и все остальные. Тавровый и Соболь первыми вышли из кабинета. Обмениваясь мнениями о совещании, двинулись по коридору рядом: один рослый, массивный, неуклюжий, другой стройный, ладный, щеголеватый, как всегда. На крыльце Федор Гаврилович отечески положил руку на плечо инженера:

— Почему бы вам, Игорь Александрович, не заглянуть ко мне в гости? Стосковались небось по домашней-то обстановке, а? Говорят, одному и топиться скучно.

Он рассмеялся, довольный шуткой, и, перейдя вдруг на «ты», предложил:

— Заходи в следующее воскресенье. Жена рыбный пирог испечет, по-нашему, по-уральски. Договорились?

Соболь с удовольствием согласился.

Секретарь райкома и начальник отделения простились с Кряжевым, Шиком и Хисуном. В напутствие сказали много приятных слов.