Владимир Ханжин – Крутоярск второй (страница 21)
Общежитие, в котором он занимал комнатку, стояло около путей, и все шумы станции — говорок бегущих колес, лязг автосцепки, гудки маневровых паровозов, голос диспетчерского радио — врывались в окно. Поворачиваясь с боку на бок, Виктор Николаевич клял эти звуки, клял свои нервы. Клял до тех пор, пока через толщу всяких наслоений, вызванных усталостью, коротким сном, обозленностью, не пробивались, как всегда сильные своей свежей остротой, мысли о жене, о сыне, о своем несчастье. Тогда он начинал метаться в постели уже не от злости на себя, на бессонницу, а от этих мучительных мыслей.
Сегодняшняя ночь прошла не лучше обычного. Виктор Николаевич заснул, когда через Крутоярск-второй прогремел скорый, — это около двух часов ночи, а в половине шестого его уже подняли к местному поезду.
Город остался позади. Овинский присел на откидное сиденье против своего купе и раскрыл книгу. Но ему не читалось, и он принялся смотреть в окно, заставляя себя уйти из области трех раздумий, в которые его более всего влекло.
Поезд все еще бежал берегом. В чистом, по-осеннему высоком небе светило приветливое теплое солнце. Поезд пробегал в его лучах; никелированные детали, которых было так много в вагоне, сверкали, и быстрые солнечные зайчики не прекращали вокруг Овинского свою веселую возню.
Виктор Николаевич ехал в Затонье, чтобы решить некоторые назревшие в пункте оборота паровозов проблемы. Путь от Крутоярска-второго до Затонья паровозные бригады проделывали примерно за пять часов. В Затонье бригады отдыхали в специально устроенной для них гостинице, называемой бригадным домом, а затем вели поезда в обратную сторону, к Крутоярску-второму. Бригадным домом паровозники были довольны, но жаловались на столовую: «Перманентное меню — щи из кислой капусты да перловый суп — рататуй».
Столовую звали «козьей ножкой». Появилось это название еще во время войны. Была там заведующей женщина — особа на редкость крупного сложения. Курила. Стрельнет у машинистов табачку и сделает самокрутку. И непременно козью ножку. Машинисты так и говорили: «Пообедал у «козьей ножки». После той женщины сменилось уже несколько заведующих, а «козья ножка» — это осталось.
Теперь паровозники чаще обходились буфетом в бригадном доме. Изредка заглядывали в ресторан на вокзале. Но цены… К тому же в рабочей одежде не очень-то прилично было ввалиться в ресторан, где столы сверкали белизной скатертей и даже на стулья надевались чистые чехлы. Впрочем, существовало еще одно обстоятельство, которое заставляло паровозников побаиваться белоснежных столиков и одетых в чистые чехлы стульев. Уж очень много искушений подкарауливало там проголодавшегося, усталого человека.
Были в пункте оборота и другие проблемы, но Овинский намеревался прежде всего заняться столовой. Сейчас, глядя в окно вагона, щуря глаза от солнца и сверкающей на солнце реки, Виктор Николаевич прикидывал, сумеет ли он сегодня же поспеть в Крутоярск, чтобы в орсе отделения похлопотать все о той же столовой.
Ему вспомнился Хисун, и он представил себе его обедающим в ресторане на вокзале. «Уж Хисун-то не утерпит в этакой обстановке, непременно выпьет».
Потом вспомнился случай, который произошел вчера утром. Овинский только вошел в партбюро, как после решительного стука в дверь к нему ворвалась женщина средних лет, в широком мужском пиджаке. Потрясая руками, запричитала еще с порога:
— Да чо же это тако, товарищ секретарь! Мой-от опять натрескался. С утра зенки налил, окаянный. Вовсе ошалел. Вот глядите-ка, чо натворил. Я вам на фактах покажу…
Повернувшись боком к Овинскому, женщина ухватилась вдруг за подол платья и подняла его.
— Я на фактах, на фактах!.. — На глазах у опешившего Овинского она засучила рейтузы, принялась тыкать рукой в оголенную ногу. — Вот глядите-ка, чо натворил. Всю измолотил, окаянный, живого места не оставил. Вот глядите-ка!..
Справившись наконец с растерянностью, Овинский замахал руками:
— Что вы, что вы! Сейчас же уберите… опустите это!..
Но женщина все показывала синяки и твердила свое:
— Я на фактах, на фактах…
Даже сейчас, припоминая подробности этого случая, Овинский смущенно улыбнулся и покрутил головой.
«До какой степени отчаяния довел ее муженек, — думал Виктор Николаевич под равномерный перестук колес и покачивание вагона. — А ведь хороший работник. Первая скрипка в медницком цехе. Коли трезв, блоху подкует. Почему пьет? С какой беды изводит себя и семью?»
Овинский вспомнил разговор с медником, когда тот, выспавшийся, отрезвевший, явился на работу в свою вечернюю смену. Медник был обескуражен и словно удивлен тем, что натворил утром. О жене сразу же отозвался с откровенной теплотой — на ней только дом и держится, кабы не она, все прахом пошло.
— Зачем же пьешь? — спросил Овинский.
— Разве я один?.. Многие пьют, — заученно, равнодушно ответил медник и, хихикнув, добавил: — Курица и та пьет.
«Курица и та пьет» — до чего, в сущности, паршивая, подлая поговорка, — продолжал размышлять Виктор Николаевич. — А сколько их, таких вот дрянных, глупых, черт знает когда родившихся, продолжает ходить по нашей земле? «Пей, да дело разумей», «Пей — ума не пропивай»… Сколько всяких частушек да припевок… «Пить будем, гулять будем, смерть придет — помирать будем»… Какая дикая бессмыслица!..
Хисун в иной месяц зарабатывает по две тысячи, а в доме добра на двести рублей не наберешь. Один вечер в день получки — и зарплаты как не было. Полмесяца труда ради нескольких часов безрассудного гульбища, отвратительного, пьяного беспамятства. Мерзость! Мерзость!..»
Овинский быстро поднялся. Откидное сиденье, упруго выскочив из-под него, звучно хлопнуло матерчатой обивкой о стенку вагона и замерло в вертикальном положении. Овинский заходил по ковровой дорожке.
Погода испортилась, и, когда поезд прибыл в Затонье, сыпал бесшумный, неторопливый дождь. Пассажиров сошло немного, перрон был почти пуст. Виктор Николаевич направился было к вокзалу, чтобы выяснить, где находится бригадный дом, как увидел в конце перрона группу взволнованных, о чем-то спорящих людей. Овинский узнал Городилова-старшего, Кряжева и помощника Кряжева, живого стройного паренька по фамилии Шик. С ними были дежурный по станции — его отличала фуражка с малиновым верхом — и еще какой-то командир, очевидно из местных.
Овинский поспешил к ним.
Кряжева в депо все звали по имени-отчеству. Даже в третьем лице о нем говорили «Кузьма Кузьмич» — «Кузьма Кузьмич поведет», «Кузьмы Кузьмича машина», — хотя был он, в сущности, еще молодым человеком или, во всяком случае, находился в том возрасте, который никак не предполагал столь почтительного обращения. Обычно кадровые паровозники Крутоярска-второго при разговоре друг о друге придерживались семейной простоты.
«Петьку Амплеева старшим машинистом поставили, — говорили они, к примеру, хотя «Петьке» уже перевалило за четыре десятка. Кряжеву исполнилось всего лишь тридцать два года. Но так уж повелось величать его по имени-отчеству и никак иначе.
В Крутоярске-втором он появился мальчишкой, в сентябре 1941 года. Появился один. Мать потерял на дорогах эвакуации, отца вообще не знал. На ногах у него красовались новые лапти и красноармейские обмотки, а на плечах — изъеденный молью дореволюционного покроя френч, такой большой, что пришлось завернуть рукава.
Он смело вошел в отдел кадров и, проявляя неожиданную осведомленность, сказал:
— У вас курсы кочегаров открыты. Примите!
— А ты кто же будешь-то? — спросили его.
— Кузьма Кузьмич Кряжев, эвакуированный.
Кадровики грустно улыбнулись его ответу и снова спросили:
— Сколько хоть годов-то тебе?
Парнишка, не желая врать, молчал. Был он черноволосый, смуглый и рябой. Насупившись, сузил черные, как и его волосы, глаза, и они сердито поблескивали в тонких щелках.
Узкоплечий, тощий — настоящий заморыш, он, конечно, не годился в кочегары, даже если бы кадровики по нужде в людях и закрыли глаза на его совсем юный возраст.
— Хочешь, Кузьма Кузьмич, оформим тебя учеником слесаря? — предложили кадровики.
— На паровоз бы, — произнес он с мольбой, но, прочтя на лицах непреклонность, согласился.
Через несколько месяцев, когда Кузьма Кузьмич получил квалификацию слесаря по ремонту паровозов, он снова явился в отдел кадров и попросил:
— Пошлите кочегаром, я уже окреп.
Конечно, его не послали, но он стал каждый день ловить начальника отдела кадров и донимать все той же просьбой: «Пошлите кочегаром». Слух об этом необыкновенном упорстве дошел до Лихошерстнова, который был тогда машинистом-инструктором. Он взял юношу в свою колонну паровозов. На первых порах Петр Яковлевич поставил Кузьму Кузьмича работать на пару с девушкой — вдвоем они вполне заменяли одного сносного кочегара. Так война и несчастья войны помогли Кряжеву. В иное время он, конечно, не попал бы столь рано на локомотив.
Нигде, пожалуй, не соблюдается так непреложно и четко продвижение кадров, как в локомотивных бригадах. Кочегар, подучившись на курсах, непременно становится помощником машиниста, а помощник, пройдя специальную переподготовку, — машинистом. Это закон жизни любого депо. Хотя кочегар получает вполне приличные деньги, а труд его физически даже несколько легче, чем труд помощника, работник, засидевшийся в кочегарах, редкостное явление. Такому случаю удивляются, на него смотрят как на нелепое отступление от закономерности.