Владимир Ханжин – До последней строки (страница 31)
Он повернулся к окну и повторил:
— Ну что? Ну что?
— Не надо обманывать себя. Ваш возраст…
— Возраст, возраст! Двадцать, сорок — скажите, в чем разница?
— Человек должен быть сильнее своих пороков.
— Пороков?!
— Простите!..
«Уйти. Обдумать все спокойно. Обсудить с Катей»,
Рябинин встал. Орсанов тотчас же повернулся к нему, и Рябинину почудилось, что Орсанов не хочет, чтобы он уходил, что ему хочется продолжать это свое самообнажение.
Они прошли мимо небольшого, изящного письменного стола.
— Невероятно! — Рябинин остановился у двери. — Слушайте, и вы что… вы действительно?. Или у вас просто…
— Вы отец, я должен прощать вам все.
— И что же… значит, вы что… вы намерены расстаться с женой?
Орсанов ответил не сразу. Но Рябинин видел, что эта пауза не была следствием неуверенности, стремлением как-то оттянуть время, спрятаться. Странно, Рябинин подумал даже, что почему-то уже наперед знает сами слова, которые прозвучат сейчас, даже знает, как они прозвучат.
— Что ж, я готов пройти через этот ад — суд, развод. Я готов.
Рябинин переступил с ноги на ногу.
— Не сомневаюсь, что вы порядочный человек, и все же… вы понимаете, о чем я?
— Алексей Александрович, это несправедливо, наконец!
— Простите!
...Улица сначала полого, почти незаметно шла вниз, а затем, переломившись, коротко взбегала вверх, к набережной. Рябинин шел аллеей до самой нижней точки ее. К берегу подниматься не стал, сел на скамейку.
Два конца завязались в один узел. Первый конец недоступен, его не ухватишь, за ним можно лишь наблюдать и жить надеждой, что Нина сама оборвет его. Но другой конец!..
Важно, чтоб правда доходила до Нины. И доходила не как покушение на ее любовь.
И никаких опрометчивых шагов! Еще неизвестно, смолчит ли Орсанов. О-о, можно себе представить, как воспламенится Нина!
Вспомнилось из «Гамлета»:
Ты не старик, конечно, но у тебя взрослая дочь.
Он сидел, опустив локти на колени. Взгляд его упал на растрескавшийся бугорок в асфальте под скамейкой.
Рябинин тронул его ногой, от бугорка отвалился кусочек асфальта. Внутри бугорка что-то зажелтело. Рябинин нагнулся… Гриб! Маленький гриб, сумевший проломить панель.
«Какая сила жизни!»
Он вдруг почувствовал себя как-то спокойнее и крепче.
— … «Ну что ж, надевай доспехи, витязь».
После утверждения номера газеты редакционной планеркой полосы верстались в типографии и рано утром на другой день поступали к редактору. Тучинский читал их и часам к одиннадцати утра отправлял ответственному секретарю со всеми поправками, замечаниями и написанными на полях распоряжениями. Так что до этого времени у Рябинина, казалось бы, не было оснований для беспокойства. И все же по каким-то неосознанным приметам — потому ли, что Лесько не посылал ему статью с замечаниями редактора (хотя стрелка часов лишь только-только перевалила за одиннадцать), потому ли, что словно онемел телефон (хотя отчего бы ему и не помолчать какое-то время), еще ли почему-то, но Рябинин все более склонялся к мысли, что со статьей неблагополучно.
В двенадцать он не выдержал и, прервав работу над письмом — одним из тех писем читателей, что должны составить целую полосу газеты, — позвонил Лесько.
— Что, мастер, похоже, я горю?
— Синим огнем.
— Снял?
— Да.
— Написал что-нибудь?
— Наставил вопросов.
— Он у себя?
— Нет. Появится — сообщу.
Лесько сдержал слово, и через несколько минут после его звонка Рябинин вошел к Тучинскому. Редактор встретил его тем же широким взмахом руки, тем же крепким рукопожатием, но на лице — столпотворение чувств: и недовольство, и досада, и неловкость, и сомнение.
— Уж очень тягостную картину нарисовали, Алексей Александрович. Господство ручного труда. Да еще женщины.
— Следовало приукрасить?
— Что значит — приукрасить? Дать, как оно должно быть, как оно, я уверен, и есть на самом деле. Свет и тень.
— На дистанции замечательные люди и скверные руководители. Свет и тень.
— Сгустили, сгустили, Алексей Александрович. И потом, эта «решетка». Начальник дистанции против, начальник отделения против. Ежнов звонил в службу пути управления дороги — там тоже против. Вся рота идет не в ногу, один Федотов в ногу?
— Статья неубедительна?
— Вы были у Ежнова. Дважды. Он высказал точку зрения обкома.
— Статья неубедительна?
— Ну, это уж похоже на обструкцию! Мы не можем, не можем так! Обком добивается одного, а мы — другого. Газета противопоставляет себя обкому?
— Коли на то пошло, Ежнов — это еще не обком.
— Тогда, выходит, и Бородин не обком, лишь секретарь обкома?
— А разве не так?
— Одним словом, поищите, поищите выход, Алексей Александрович!
— Выход есть: добавить еще один абзац.
— Какой?
— О Ежнове.
— Мы не развлекаемся, а ведем серьезный разговор… Кстати, одну статью в пику Ежнову вы уже напечатали. Ваш очерк о директоре автобазы, помните?
— Действительно. Мне и в голову не приходило. Значит, все не случайно!
Тучинский насупил белесые свои брови; он был явно не рад, что напомнил об очерке. Но Рябинин не собирался великодушничать.
— Вырисовывается стиль работы транспортного отдела обкома. Ежнов понятия не имеет, что делается на местах.
— Уж сразу обобщать…