Владимир Гусев – Укус технокрысы (страница 76)

Спрыгнув с кровати и подбежав к окну, я вижу, как внизу, по мостовой, идут боевые машины пехоты и танки.

Ну-ну. Это мы уже проходили. Как только они займут назначенные им позиции, начнется процесс «обращения». И через пару дней вокруг «Останкино» будет воздвигнут второй рубеж обороны.

Зря я снял на ночь парик. И рубашку не стоит снимать. Даже на ночь нужно обязательно заземляться. А еще — не думать о белой обезьяне. Не думать, не думать! Один раз мне такое уже удалось…

Тщательнее, чем обычно, проделав весь комплекс утренних упражнений и приняв душ, я завтракаю тем, что нашлось в холодильнике, бреюсь, облачаюсь в свой экзотическим наряд и только после этого звоню Грише.

— Как насчет «вопилки»?

— Через полчаса привезут. Подъезжай. Заодно расскажешь, что затеял. Может быть, тебя гвардией поддержать?

— А потом вакуумную бомбу над головой взорвать?

— Ладно, не злись. Приедешь — поговорим.

Легко сказать, приедешь. А у меня бензин почти на нуле. На двух заправках вчера топлива не было, на третьей — очередь на два километра. Но давиться в троллейбусе и толкаться в метро… Бр-р-р!

В «Кокос» я приезжаю только через полтора часа. Но зато с полным баком и запасной канистрой в багажнике.

Не хотел я сюда ехать, очень не хотел. И если бы не обещанный Гришей пиджак…

Я прохожу через украшенный красными декоративными плитами и чугунными коваными решетками холл, поворачиваю к бывшему своему кабинету. В приемной — какие-то подозрительные люди, секретарша с заплаканным лицом… Не Леночка. И совсем не такая красивая, как она.

Не иначе, Леночка сама Грише секретаршу выбирала. Учитывая свой собственный опыт.

— Туда нельзя! — кричит секретарша. Но я, сделав вид, что не слышу, уверенно открываю дверь.

В моем бывшем кабинете хозяйничают два молодых человека. Один снимает все подряд, в том числе и меня, миниатюрной видеокамерой, другой роется в ящиках директорского стола. У противоположной от окна стены, перед рядом стульев, обитых красивым темно-вишневым винилом, на носилках лежит что-то длинное, укрытое простыней. Возле торца длинного стола, примыкающего к директорскому, сидит Воробьев и курит сигарету.

Между прочим, Славка не курит: бережет здоровье и в особенности цвет лица.

— Что случилось? Кто… это? — спрашиваю я всего лишь на секунду раньше, чем успеваю сам все сообразить.

— Гриша. Мертв. По всей видимости, убит, — тихо отвечает Воробьев. Но никаких следов насилия не обнаружено. Пока. Это Полиномов, о котором я вам говорил, — представляет он меня тому, кто роется в ящиках стола.

— Возможно, у нас будут к вам вопросы. Но не сейчас, — отвечает тот. Второй продолжает снимать. И объектив его камеры, насколько я понимаю, непрерывно следит за моим лицом.

— Едем. Нас ждут, — поднимается Славка, неумело загасив сигарету. Думал вас обоих забрать, да видишь…

Мы выходим из бывшего моего кабинета. Теперь уже он и для Гриши бывший.

— Ты на машине?

— Да.

— Жаль. Хотел по пути поговорить, но теперь уже на месте, — досадует Воробьев. — Я тоже за рулем, и без шофера.

— Как это произошло?

— За пять минут до смерти Гриша пытался через терминал получить какую-то… не всем доступную информацию об артегомах. Секретарша как раз заходила в кабинет, краем уха слышала, краем глаза видела. А через десять минут обнаружила его мертвым. По-видимому, инфаркт, но категорически судмедэксперт утверждать до вскрытия не решился. На сердце Черенков ни разу не жаловался, так ведь?

— Так. Хилый он был, это да. Но никогда, по-моему, не болел. А ты не боишься, что, если мы с тобой в машине начнем обсуждать одну деликатную проблему, то и с нами что-нибудь такое может произойти?

Оказывается, наши авто на стоянке припаркованы рядышком. Я открываю дверцу своей «вольвочки», Славка — своего «мерседеса».

— Не боюсь, потому что принял меры, — своей обычной скороговоркой отвечает Воробьев. А в кабинете и на лестнице говорил медленно. Видно, осваивался с мыслью, что Гриши больше нет.

А я? Уже освоился? Уже подметил, что кабинет директора «Кокоса» снова освободился?

— Видел, сзади цепь болтается? — говорит Славка уже через открытую дверцу. — Кузов заземлен, на стекла напылен токопроводящий слой. Мы только вчера докумекали: мало не смотреть на «чебурашки» по телевизору или на дисплеях терминалов, нужно еще и экранироваться, когда думаешь о них не так, как хотелось бы… «создателю».

Проговорив последние слова. Славка проворно захлопывает переднюю дверцу. Стекла в его машине и в самом деле какого-то голубоватого оттенка, словно их медным купоросом помыли.

Да… А я вот заземлить кузов не догадался. Хотя чего тут хитрого: бензовозы всю жизнь с цепочкой ездят. Так что пока — не думать, не думать! Назад, к обезьяне. К белой обезьяне.

На совещание мы едем не в ГУКС, а в мрачное тяжеловесное здание в центре Москвы, и электронный страж долго изучает мою физиономию, поблескивая сиреневыми глазами объективов.

— Ты уверен, что я нужен здесь?

— Ты — нет. Но тебе здесь быть нужно. Гриша очень за тебя просил. А просьбы покойных принято выполнять.

У входа в комнату, где проходит, насколько я понимай, какая-то оперативка, часовой-человек находит наши фамилии в списке, проверяет документы (у меня с собой — только права, но их оказывается достаточно), и мы входим в комнату с высоченным потолком и тяжелыми, обитыми натуральной кожей старомодными стульями с высокими, выше голов, спинками. Стулья стоят в два ряда вокруг большого овального стола, мы почти бесшумно садимся, и первым среди собравшихся я узнаю Грибникова. Он пополнел, даже обрюзг, но его полные щеки сохранили юношескую розовость. Грибников Артур Тимофеевич, работник службы безопасности. Бывший? Скорее, настоящий. Стрижен Артурчик под ноль, и я сразу же начинаю чувствовать, как потеет под париком моя голова.

Кажется, Грибников только что изложил план предстоящей операции. Мы успели — к самому финишу:

— …Почти наверняка после выведения из строя супернейрокомпьютера в зале начнется паника. В том числе и среди телохранителей «создателя». В суматохе можно будет применить оружие. Стреляю я хорошо.

— При входе могут обыскать. Пока не обыскивали, но… — говорит лысоватый полковник с тонкими, неприятного рисунка губами.

— Оружие уже заброшено в здание, катапультой. Я найду его по «маячку». Запасной вариант — «бумажный» пистолет, который не ловят детекторы и почти наверняка не заметят обыскивающие. Если они, конечно, будут.

— Теперь с этими «вопилками»… — не успокаивается въедливый полковник. — Вы уже дважды пытались их применить. И дважды теряли людей. Вам не кажется…

— Кажется. Поэтому я иду сам.

— Без прикрытия?

— Оно бесполезно. Как только пеленгаторы засекут СВЧ-вопль «вопилки», на штурм здания пойдет «альфа».

— Может быть, лучше снайперов послать?

Это спрашиваю я. Вопрос, наверное, глупый. Но я здесь дилетант, значит, мне можно.

— Уже посылали. Четверых, — отвечает Грибников, пристально вглядываясь в мое лицо. Вспоминает, где встречались. — Теперь они охраняют «общего бога». Правда, снайперы шли без экранировки. Но шансов, что она сработает — полста процентов. Есть подозрение, что воздействие даже не электромагнитное.

Артурчик вдруг вздрагивает, словно от пощечины. Узнал.

— Можно, я пойду с вами? — предлагаю я.

— Нет. Категорически — нет! Нам не нужна самодеятельность. Если имеете что сказать по существу — говорите. Говорите и уходите, — злится Артурчик. — Вас вообще здесь быть не должно! Кто привел?

— Я. Павел Андреевич уже имеет опыт… — пугаясь и от этого тараторя еще быстрее, чем обычно, оправдывается Воробьев.

— Знаем мы этот опыт. Вместе его получали. Если бы спецбоеприпас тогда над «Тригоном» не взорвали — весь мир без компьютерных сетей остался бы.

Ну-ну. А я, получается, и ни при чем вовсе? Да ладно. Это так давно было…

— Слушай, Слав… У меня в кинотеатры ушли — и дочь, и сын. Сейчас они, наверное, уже в Останкине. Я должен их вытащить, любой ценой. Но там все оцеплено войсками. Мне нужен пропуск, позарез.

— Так ты из-за этого рвался в напарники? — явно разочарован Славка.

— А ты думал — я в благодетели человечества записался? Да пусть носится со своим «общим богом», если ни на что другое не способно.

— Вы все сказали? — грубит Грибников. Я так увлекся перешептыванием с Воробьевым, что не заметил: никто ни о чем не совещается, все только смотрят на меня. И ждут, когда я уйду.

А ведь Артурчик — не пройдет. Он, хоть и работает в конторе, где актерские способности иногда ценятся намного выше, чем в ведущих театрах, но — не сдюжит, продумается, засветится. И противно мне с ним после «Тригона» разговаривать, и жалко дурачка. Совершить, что ли, благородный поступок?

— Нет, не все. Вы, когда войдете в телецентр, постарайтесь не думать о своем задании, о цели вашего, так сказать, визита. Думайте, что пришли поклониться «общему богу», как все. Это убережет вас надежнее, чем экранировка. Вы же сами прекрасно…

— Не нужно мною руководить! — вскипает Грибников. — Пожалуйста, покиньте помещение. Вы тоже, — кивает он Воробьеву.

Пока я думаю, как бы поизысканнее нахамить в ответ, вскакивает со своего стула Славка.

— Да-да, мы как раз собирались… Извините, господа, но дела государственной важности не позволяют нам и в дальнейшем разделять ваше изысканное общество!