Владимир Гусев – Укус технокрысы (страница 55)
Ничего уже не изменится.
Гришина гипотеза, конечно же, будет отвергнута.
Другой, столь же непротиворечиво объясняющей все происшедшее, мне не придумать. Так что должность Генерального директора фирмы «Кокос» я теряю. Но большего Грибников и Седельников вряд ли добьются. Рымарев поможет, да и я не лаптем щи хлебаю, как-нибудь выкручусь. Так может, все и к лучшему? Сам я от этой должности никогда бы, конечно, не отказался. Для этого мужества нужно побольше, чем для штурма «Тригона». Но примерить хитон мученика, пострадавшего ради общего блага… почему бы и нет? Элли будет в восторге. Эта женщина обожает мучеников. Кстати, где она? Давно должна прийти.
Батюшки, уже пятый час! Заболтался я с вами, граждане начальники. Кстати, воспитанные люди после столь откровенного рассматривания циферблата прощаются и уходят. Но где же Элли?
Глава 33
Вчера, когда я напомнил о своем предложении, Элли наклонила голову, посмотрела на меня своим коронным взглядом и тихо сказала: «Вначале я решила, что ты это так… только чтобы своего добиться. Но потом все равно думала об этом — как о невероятном. Теперь же…»
Тогда я протянул руку, чтобы привлечь Элли к себе и, как полагается, поцеловать, но она очень мягко, очень женственно отстранилась, погладила мою руку длинными тонкими пальчиками и сказала: «Теперь мне надо заново все обдумать. Я так устала от жизни с Пеночкиным… Может быть, я даже соглашусь…»
— Паша, Паша! — трясет меня за плечо Рымарев. — Тебе лучше не отвечать на этот вопрос.
Элли, прекрасная и до недавнего времени казавшаяся мне совершенно недоступной Элли (недоступной для нормального человека; психопаты вроде Пеночкина не в счет) медленно тает в голубой дымке, и я вновь вижу перед собою зловещую троицу. А Гриши в палате уже нет. Выставили.
— Какой еще вопрос?
Грибников, терпеливо улыбаясь, повторяет:
— Нас интересует, какую цель преследовала ваша группа, создавая целое стадо артегомов. Только не рассказывайте сказки про эгрегор и три полушария. И учтите, наше терпение…
За дверью слышится какой-то шум. Грибников недовольно оглядывается. Как же, помешали допросу. Никаких тебе условий для продуктивной работы.
— Распорядитесь немедленно впустить ко мне посетителя! Только в этом случае я буду отвечать на вопросы!
— Ни в коем случае! — протестует следователь. Но дверь уже распахнута, на пороге — разгневанная Элли.
Господи, как хороша! Щеки пылают — от мороза, от гнева? — глаза мечут молнии, небрежно наброшенный поверх платья халат, сбившийся на правую сторону, делает ее похожей на древнегреческую богиню, только что сошедшую с колесницы.
— Элли, заходи! — кричу я, отчаянно размахивая руками и не обращая внимания на боль в спине. — А вы все… — поворачиваюсь я к Грибникову и остальным. — Вы все…
Элли готова метнуть разящую молнию взгляда в любого из моих обидчиков. Но мне пока помощь не нужна. С этими проходимцами я справлюсь и сам.
— …Убирайтесь отсюда! Все! Убирайтесь!
Кажется, я и в самом деле на грани истерики. Потому что, ни слова ни говоря, все дружно вскакивают и поспешно покидают палату. Элли удивленно смотрит вначале на следователя, столкнувшегося на пороге с адвокатом (молодец, Рымарев, правильно меня понял; ты просил не отвечать больше на вопросы — вот я и не отвечаю), потом на меня…
— Элли, проходи! Они сейчас уйдут.
Как замечателен этот переход, почти мгновенный, от гнева к удивлению! Как прекрасна удивленная женщина!
А вчера был удивлен я. И выглядел, как все мужчины в таких случаях, остолоп-остолопом. О предложении-то я напомнил так, на всякий случай. Эта отмычка открывает самые неприступные крепости, я уже не раз убеждался. И почти ни к чему не обязывает. Ударить хвостом и уйти в глубину — что может быть проще? Но, уже повторив сакраментальную фразу, уже услышав в ответ, можно сказать, «да», я вдруг понял, что — угадал, влепил в самое яблочко. Что все время быть рядом с этой женщиной, ловить по утром ее взгляды, слышать молодой сильный голос, прижимать к себе вначале гибкое и упрямое, потом слабеющее и податливое тело — в этом и заключается смысл всей моей оставшейся жизни. Остальное же — должность, деньги, машина, дача — всего лишь «расширения», следующие после точкив обозначениях файлов, то есть мало что значащие атрибуты. Правда, у меня уже есть семья. Но дети как-то незаметно подросли: Маришка лицей заканчивает, Витька в институт поступил. А жена… Она, конечно, прекрасная хозяйка, но… не домом единым живет мужчина. Так же и с Леночкой. Любовница она изумительная, но… и только. А Элли… Это счастливое, почти невероятное сочетание красоты, характера и ума… Как отчаянно, как размашисто я начну жить, когда она будет рядом…
— Что это за люди? — спрашивает Элли, присаживаясь на краешек кровати. Я немедленно завладеваю ее рукой.
— Да так… Выясняют, что же на самом деле произошло с «Тригоном», беспечно отвечаю я. Женщина не должна знать об опасностях, грозящих избранному ею мужчине — до момента их преодоления. — Я очень рад тебя видеть. Ты не представляешь, кем для меня стала…
Рука Элли становится жесткой.
Я сказал что-нибудь не то? Любая другая женщина, услышав такие слова, должна была ответить: «Я знаю» — и поцеловать.
Элли опускает глаза и почти вырывает руку.
— Я только что от врача, который лечит Петю. Он сказал… Он сказал…
Губы Элли несколько раз вздрагивают, не решаясь произнести роковые слова.
Я молча жду.
Созданные человеческим разумом чудовища обычно начинают свою деятельность с умерщвления своих создателей. Петя знал, на что идет. Так что жалеть его… Ах да, бывший муж. Полагается поплакать.
Но Элли не плачет. Красивые, так ни разу и не целованные мною губы перестают дрожать, и Элли говорит просто и обреченно:
— Врач сказал, что медицина бессильна. По всем признакам у Пети тихое помешательство. Но в то же время он — совершенно здоровый человек. Только не говорит ничего и все время улыбается. И думает о чем-то, беспрерывно. И это — навсегда. То есть врач такого, конечно, не говорил, наоборот: есть надежда. Но из всего остального я поняла: болезнь неизлечима. И я подумала… Вернее, решила…
Элли на мгновение застывает, словно над омутом. Вскочить бы сейчас, прижать к себе, накрыть ее губы своими, чтобы не смогли произнести роковые слова — но боль в спине не даст этого сделать.
Я даже и не пытаюсь.
— …Что не имею права оставлять его. Был бы он здоров — тогда да. Но сейчас… Он может не есть ничего целыми днями и не пить. А поставят тарелку — жадно съедает все без остатка и опять улыбается. Извини… Я не могу…
Элли рывком встает и почти бежит к двери. Как будто я за нею гонюсь. Если бы не спина — догнал бы и вернул, конечно. Но…
Я достаю из тумбочки пачку «Мальборо».
И что мы на сегодняшний день имеем?
Должность потеряна. Тщательно взлелеянный «Кокос» будет, скорее всего, срублен под корень.
Попал под следствие. Неизвестно еще, как из всего этого выпутаться.
Ну и Прекрасная дама, по недоброй традиции, вновь предпочла другого. Ударила хвостом — и ушла глубину.
А я лежу тут себе и преспокойно покуриваю.
Отшвырнув сигарету, я изо всех сил давлю на кнопку вызова медсестры. Всегда являлась по первому зову, но как обычно, когда позарез нужно…
Действовать! Действовать!
Стиснув зубы, рискуя от боли потерять сознание, я сажусь на кровати и нащупываю босыми ногами тапочки.
Как я учил Гришу? В каждой экстремальной ситуации нужно в первую очередь выявлять главное и заниматься только им, не обращая внимания на мелочи. Элли не могла далеко уйти. Стоит сейчас где-нибудь у окна и тихо плачет.
С трудом превозмогая боль, я встаю и медленно бреду к двери. В глазах темнеет — то ли кровь отхлынула от головы, то ли боль перехлестнула порог терпимости. И мне вновь кажется, что кто-то огромный и трехглазый внимательно смотрит на меня, пытаясь если не предугадать мои действия, то хотя бы понять их смысл. Бесполезно, друг! Ты надраено теряешь время. Человек — сложнейшее существо, и число измерений неуловимой субстанции, называемой «душа», намного превышает доступные тебе жалкие четыре. Так что даже и не пытайся. Я и сам-то себя не всегда понимаю. Вот и теперь… Почему я не удержал Элли? Что заставило меня встать?
Ухватившись за косяк, я пытаюсь открыть дверь, но она не открывается.
— Сестра, адвоката!
Ноги мои подгибаются. Я пытаюсь удержаться за счет рук, но пальцы бессильно скользят по белой блестящей краске.
— Адвоката! Адвоката!!
Книга третья
Бог артегомов
Глава 1
— Павел Андреевич, у нас на счету — ноль!
Глаза Софьи Ивановны расширены от ужаса. До того, как перейти на работу в «Крокус», моя секретарша-главбухша работала в Сбербанке. И, похоже, такое число видит в графе «остаток» впервые.
— Ну что же, кругленькая сумма… Круглее и не бывает даже… Чего вы разволновались? — усмехаюсь я, лишь на секунду задерживаясь в дверях своего кабинета. — После кофе обсудим ситуацию. После кофе, — повторяю я, догадавшись, что Софьиванна попытается сейчас нарушить мой распорядок дня.
Вот еще… Из-за таких пустяков… Распорядок дня — это святое, основа основ. Нет распорядка дня — не будет и порядка в делах.
Покончив со ставшей в последние годы нелюбимой процедурой причесывания, я замираю перед зеркалом.
А ведь ты, дружок, постарел. И не только лицом и телом. Это — полбеды. Но духом, духом ты стал немощен. Рисковать перестал, распорядку поклоняешься…