Владимир Гурко – Война и революция в России. Мемуары командующего Западным фронтом. 1914-1917 (страница 73)

Стоило мне появиться в ложе, как несколько моих бывших подчиненных меня узнали, один из них прошел на сцену и что-то сказал на ухо председателю Круга Богаевскому[196].

Когда закончил свою речь выступавший в тот момент депутат, Богаевский обратился к сидящим в зале и сообщил, что собрание почтил своим присутствием бывший главнокомандующий Западным фронтом. Все депутаты встали с мест и приветствовали меня аплодисментами. Я был очень доволен возможностью встретиться с донскими казаками и высказать им свои соображения о текущем положении дел и о том, какую роль могут сыграть они сами в нынешние тяжелые часы, переживаемые Россией. Взойдя на трибуну, я сказал им, как утешительно видеть, что революционный угар, охвативший всю Россию, не закружил им головы, поскольку слова «вольность» и «свобода» не новость для казачества. Именно свободолюбие и создало казаков; оно руководило ими в общественной жизни; особые казацкие вольности непременно подтверждались специальными грамотами императоров при их восшествии на трон. Однако, хорошо зная, что такое свобода, казаки понимают, что она вполне совместима с воинской дисциплиной, поддержание которой сплачивало их в великолепное войско, всегда являвшееся надежным орудием в руках военных вождей. Русская жизнь очень сложна, и я, раз затронув эту тему, принужден был, вопреки желанию, говорить долго. Моя речь длилась уже больше часа, когда я вспомнил наконец о времени. Понимая, что у Круга есть свои собственные важные дела, я хотел было сойти с трибуны, но участники собрания настойчиво потребовали, чтобы я продолжал и высказал все до конца. По настроению депутатов Круга и по тому вниманию, с которым меня слушали, я мог понять, что здесь и не пахнет духом рабочих и солдатских совдепов.

Дальнейшее пребывание на съезде только еще больше подкрепило мою уверенность. Было совершенно очевидно, что люди собрались не для обсуждения «абстрактных» вопросов политики или права, но для устройства своих собственных дел и установления упорядоченного правления своей области.

В перерывах я разговаривал с депутатами – как с рядовыми казаками, так и с офицерами. Из всех этих коротких бесед я вынес одно общее впечатление. Все обсуждали кандидатов на пост войскового атамана. Большинство выступало за генерала Каледина. Из всех казаков он больше всех отличился на войне[197].

Однако поначалу Каледин упорно возражал против своего выдвижения и уступил только настойчивым уговорам казаков. Вечером последнего дня работы Круга оставалось утвердить результаты выборов атамана и провести церемонию вручения ему так называемого бердыша[198] – длинного, по меньшей мере двухметрового скипетра с серебряным навершием и надписью, свидетельствовавшей о древнем, еще допетровском происхождении этой исторической реликвии.

Церемонию проводил председатель Круга, произнесший при этом историческую формулу, издревле применявшуюся в подобных случаях. Атаман отвечал, обязуясь верно служить интересам казаков и оберегать донское наследие. На следующий день атаман со скипетром в руках, в окружении казачьих знамен проследовал в сопровождении членов Круга из дома войскового правления в кафедральный собор, где был отслужен торжественный молебен. По окончании службы атаман вышел на площадь, на которой были выстроены все казачьи части гарнизона. Стоя на высоком помосте, он принял из рук председателя Круга другую эмблему своей власти – золотую булаву, сильно напоминающую очень длинный маршальский жезл, увенчанный короной и крестом. Духовенство вознесло молитвы, после чего атаман с булавою в руке присягнул на верность казачеству. После того как духовенство удалилось в собор, атаман, держа в руке булаву, провел смотр войск, которые затем прошли перед ним парадом.

В Новочеркасске содержался довольно значительный гарнизон, состоявший из запасных частей, готовивших пополнение для армии. Сразу же после революции солдаты гарнизона, подобно всем остальным, выбрали Совет депутатов. С самого начала работы Круга между ним и Советом установились натянутые отношения. На заседаниях Круга был поднят вопрос о роспуске совдепа. Решение, однако, было оставлено на усмотрение войскового атамана и донского правительства. Ни одна из солдатских частей гарнизона, ни Совет не приняли участия в церемонии вступления атамана в должность. Совет даже постановил его арестовать. К счастью, это решение не было исполнено, поскольку в противном случае неизбежно произошли бы вооруженные столкновения и пролилась кровь.

В своей борьбе с враждебно настроенными к казачеству рабочими и солдатскими комитетами Донской круг мог опереться на две казачьи дивизии, которые ожидали на Дону отправки на Кавказ с единственной целью – для оказания помощи британской Месопотамской армии (см. главу 21).

В тот же вечер я распрощался с гостеприимными хозяевами, в доме которых прожил около недели, и отправился в Кисловодск, куда на воды еще раньше приехала моя жена. В Кисловодске я повстречал нескольких военных, которые, как и я, покинули службу, поскольку новые условия сделали для них невозможным оставаться и далее во главе войск. Среди них был генерал Рузский, который незадолго до того по требованию Временного правительства оставил пост главнокомандующего Северным фронтом. Через три недели после приезда на Кавказ я узнал из газет о поражении наших войск в Галиции. Несмотря на то что первые их действия казались успешными, они привели к потере бывшей столицы Червоной Руси Галича. В телеграммах, поспешно разосланных по провинциальным газетам, встречались донесения фронтового комитета Северо-Западного фронта Верховному главнокомандующему и военному министру. Они свидетельствовали не только о полной дезорганизации нашей армии и ее резервов, но и о степени замешательства составителей этих донесений. Я немедленно отправил военному министру Керенскому телеграмму с копией Брусилову. В ней я доказывал непростительность допущения до печати подобного донесения. Публикация телеграммы не только сообщала врагам о беспорядке, творящемся на ведущем наступление фронте; она вдобавок ясно демонстрировала растерянность и беспомощность солдатских комитетов, влияние которых на войска не являлось для германцев секретом. Сведения такого рода безвозмездно передают в руки противника новое оружие, вдохновляя его энергично продолжать наступление и поднимая боевой дух его войск. Далее я указывал, что изъятие из армии ее лучших элементов для формирования так называемых «штурмовых» батальонов означает потерю нашими войсками еще до начала боев их единственной боеспособной части личного состава и превращает оставшихся в легкую добычу врага. Проведение наступательных операций в таких условиях, продолжал я, приводит к ненужным потерям, бессмысленному пролитию рек крови и чрезвычайно опасно, если не преступно.

Ответа на свою телеграмму от военного министра я не дождался, однако спустя два дня мне посреди ночи принесли подписанную генералом Брусиловым депешу, в которой он просил генерала Рузского и меня незамедлительно следовать в Ставку для консультаций с членами Временного правительства. В наше распоряжение был предоставлен экстренный поезд; участники совещания ожидали нашего прибытия. Мы с генералом Рузским выехали в тот же вечер, надеясь попасть в Могилев на третий день. Однако уже следующей ночью мне передали телеграмму за подписью генерала Лукомского, который заменил А. И. Деникина на посту начальника штаба Ставки. В ней он от имени Брусилова просил меня не приезжать в Могилев в связи с изменившимися обстоятельствами. Получив это сообщение еще до отъезда из Кисловодска, я, вероятнее всего, так и не тронулся бы с места. Теперь же, находясь уже в пути, я решил ехать дальше. На следующее утро в Ростове мне доставили вторую телеграмму, в которой генерал Брусилов извинялся передо мной за причиненные неудобства и повторно просил меня не приезжать в Ставку. Только по прибытии в Могилев я узнал причину присылки мне приглашения и его последующей отмены. Катастрофа армии генерала Корнилова взволновала не только Верховное командование, но и Временное правительство. Только теперь они убедились, сколь низко пал боевой дух армии. Противник свел на нет успех, сопутствовавший так называемым революционным полкам в момент их появления 1 июня. «Героические» революционные полки получили в залог своей «бессмертной» славы красные знамена!.. а уже на следующий день были прогнаны неприятелем со своих позиций и принуждены отступить на исходные рубежи. Если противник не сумел развить свой успех, то исключительно по той причине, что там находились одни только австрийские части. Газетам было велено замолчать под предлогом сохранения секретности, как будто обстоятельства, положившие конец первому наступлению революционной армии, не были одинаково хорошо известны как у нас, так и по другую сторону линии фронта.

Присутствие Керенского, который объезжал резервные дивизии и произносил зажигательные речи, нимало не способствовало поднятию боевого духа нижних чинов. Кто-то сказал про министра, что в тот период он играл роль «маленькой Жанны д'Арк», одновременно пытаясь найти выход из опасного положения. Тогда-то правительство и решило созвать в Ставке совещание, попросив генерала Брусилова пригласить главнокомандующих генералов Алексеева, Рузского и других, кого он сам сочтет желательным. В соответствии с этим Брусилов и послал мне приглашение. Когда же об этом услыхали во Временном правительстве, то дали знать в Ставку, что в случае моего участия в совещании на него не приедут сами министры. Одновременно со мной и генералом Рузским в Могилев прибыл Алексеев. Главнокомандующий Юго-Западным фронтом не смог приехать ввиду тревожного положения дел на своем участке. На следующее утро ожидали из Минска генерала Деникина. На его фронте наступление было сначала отложено, а потом и вовсе отставлено. Приезд членов Временного правительства ожидался в середине следующего дня. Военные участники совещания собрались у Брусилова и во время, остававшееся до появления в Могилеве министров, занялись анализом сложившегося положения, что позволило воспользоваться и моим присутствием в Ставке. Однако для того, чтобы не ставить в неловкое положение ни Брусилова, ни членов Временного правительства, я объявил Брусилову, что до начала совещания уеду в Петроград, где у меня накопились собственные дела, улаживание которых, после моего трехлетнего отсутствия, требовало личного вмешательства. Во время служебных поездок в Петроград у меня совершенно не оставалось времени на собственные заботы.