Владимир Грязнов – Колючее дерево (страница 1)
Владимир Грязнов
Колючее дерево
Сначала было слово
Агриппина Поликарповна была из тех женщин, про которых говорят — «старой закалки». Несмотря на почтенный возраст, она не давала себе слабины: всегда опрятна, с осанкой балерины, с безупречным, хоть и неброским, макияжем. Её нос не был высокомерно задран, но и не смотрел уныло в землю. Он держался ровно на том уровне, который соответствует собственному достоинству и целостности личности.
В общении она проявляла безукоризненную тактичность. Никаких «Гурька» — только Гурий Александрович. Её терпения хватало на любой, даже самый бессвязный монолог, никогда не перебивала.
Она была примером и наставником для многих, а теперь только приходила на праздники, держалась в стороне, наблюдала. Своё она отработала. Настало время молодых.
Шёл третий час новогоднего корпоратива в столовой районной администрации. Гурий был другого сорта. Он разливал уже четвёртую бутылку Советского шампанского. Настроение было хорошим, а слова — откровенными.
— Вот, все говорят — какой тяжёлый был уходящий год, —декламировал свой манифест Гурий, повышая голос, чтобы перекрыть шум. — А когда он был лёгким? Я считаю, год был успешным! Просто испытаний выпало много... — Он замолчал, оценивая реакцию застолья. — Но мы справились! Ничто так не украшает жизнь, как победы!
Большинство коллег лишь улыбнулись, не в силах оценить пафос момента. Гурий приуныл, и его понесло дальше.
— А я вам скажу, что
наступающий год легче не станет! Не питайте иллюзий! — он поднял бокал, и его
голос на мгновение обрёл театральную звучность: —
— Ну ты загнул! — кто-то похлопал его по плечу. — Гурьке больше не наливать!
Когда Гурий, немного оторопевший от собственного пафоса, опустился на стул, к нему обратилась Агриппина Поликарповна. Её голос был ровно такой громкости, чтобы слышал только он.
— Гурий Александрович... — Она выдержала паузу, поправляя жемчужную брошь на лацкане. — Так нельзя.
— Вы о чем? — он потянулся к бокалу.
— Вы только что публично объявили, что следующий год будет тяжёлым. Он ведь у вас таким и будет теперь.
«Да-да, конечно, — подумал Гурий. — У меня — тяжёлым, а у вас — лёгким, потому что аффирмации». Но вслух ничего не сказал.
— Нужно всегда настраиваться на лучшее, — продолжила она, и в её голосе не было никакого наставничества или высокомерия, а лишь тихая, почти печальная констатация. — Это такая же цель, как «выучить французский» или «построить дом». Цель нужно ставить, озвучивать и идти к ней.
Гурий озадачился.
— Что ж теперь?.. — его рука с бокалом замерла на полпути.
Она на миг отвела взгляд в пустоту, будто разглядывая что-то в прошлом.
— «Пока годы и силы позволяют»... — она медленно повторила его латинскую фразу. — Не самая радужная цель. Её с тем же успехом можно вывесить над выходом из трудового лагеря.
Она тихо, почти шёпотом, засмеялась, и в смехе этом было что-то леденящее. Гурий уже не был так пьян.
— Теперь — проживите этот год, как запланировали, — сказала Агриппина Поликарповна, и её голос стал твёрдым. — Пусть будет уроком. У вас есть целый год, чтобы разучить на латыни заклинание повеселее и не повторять ошибки в следующем.
— Какое ещё заклинание? — пробурчал он.
Она подняла брови в лёгком удивлении.
— Ну, а вы как хотели? Какой-никакой шабаш, — она кивнула в сторону празднующих, — сакральный мёртвый язык вспомнили, искренность излили... Все формальности соблюдены.
Она снова засмеялась, и теперь это было откровенно жутковато. А потом наклонилась к нему ещё ближе, и её шёпот стал ясным и невероятно тяжёлым, как свинец:
— Помните, как написано? «В начале было Слово». Слова так и остались ритуалом. Высказанные вслух при свидетелях, они — как семена. Они прорастают. Формируют реальность. Вы только что посадили очень колючее дерево, Гурий Александрович.
Она откинулась на спинку стула, снова став просто пожилой, строгой дамой с жемчужной брошью.
Гурий сидел, не двигаясь. Ощущение было странным: будто тяжёлая дверь в тёмный чулан, которую он только что с грохотом распахнул своим тостом, теперь тихо, но неумолимо захлопнулась, защёлкнувшись на замок. И ключ был у него в кармане. На целый год.
Он вдруг, с абсолютной трезвостью, понял, что Агриппина Поликарповна не просто дала ему совет. Она предупредила. И теперь ему предстояло жить в том году, который он сам, с полной искренностью и под аккомпанемент бокалов, для себя создал.
Его время — великий слом 1990-х. Его место — российская глубинка (город Свердловск/Екатеринбург), где заводы превратились в заброшки и болота, а гаражи — в последнее пристанище для беженцев, маргиналов и умельцев. Его занятие — социальный работник в районной администрации, профессия, которая в те годы была скорее призванием к саморазрушению.
Гурий профессионально выгорел. Он задаёт себе вопросы «зачем?», и не слышит ответов. Но в мире, где распалась не только страна, но и сама реальность, ответы приходят сами — видениями, неожиданными монологами странных людей. То, что медицина назовёт нервным срывом, здесь может оказаться даром допускать, что признаешь, чувствуешь, слышишь хозяев леса, заброшенных карьеров, двора, дома... и человеческих душ.
Гурий — свидетель не только социального кризиса, но и метафизического разлома, в который хлынули древние суеверия, индийские гуру и бесы повседневности.
Будни …после праздников они всегда приходят
Меньше всего ему нравилась роль судьи. Его работа — помогать, поддерживать, быть мостом между человеком и миром. Но система устроена так, что в определённый момент кто-то должен принять решение. Кто-то должен взять на себя этот груз и сказать: «Всё, стоп. Дальше — нельзя», чтобы восстановить хрупкое равновесие.
Перед ним сидел Жека — молодой парень лет восемнадцати. Худощавое лицо, большие круглые глаза, как у кота. Добродушная улыбка. Гурий ощущал в воздухе запах травы (той самой) и чего-то металлического. «Может, кажется...» — думал он.
На Жеку была одна жалоба, две анонимки и показания от вахтёрши — суть которых в употреблении и распространении запрещённых веществ.
Жека вырос в проблемной семье... Отец пил, попал в психбольницу, рано умер. Мать мыла полы в той же психбольнице. Повзрослел он рано. При всей этой безнадёге, он рос жизнерадостным и активным. Уже в пятом классе, как маленький взрослый, перед директором защищал своих ребят: «Марь Иванна, это всё ложь. Мои ребята ничего не воровали, ну попросили поиграть, но мы вернули, ничего не ломали. Если хотите — до вечера узнаю, что произошло!» Он умел говорить со взрослыми: где-то давил на жалость, где-то козырял смелостью, где-то демонстрировал почтительное понимание. В нём теплилась искра. Казалось, он сможет выкарабкаться.
Поступил в техникум и получил комнату в общежитии. Та ещё дыра, но Жека был рад и уверенно смотрел в будущее. И вот начались жалобы... Никто не хотел с этим связываться, и в лучшем случае предлагали написать заявление в милицию, но никто и этого не делал. Так это дело и попало к Гурию. Он решил пригласить Жеку на беседу, чтобы самому понять, где правда, а где ложь. Самые плохие подозрения подтверждались, но доказать Гурий ничего не мог, да и не его это работа. Нужно было изолировать Жеку от других студентов, думал Гурий, постепенно разбираясь в сути вопросов. Как это можно сделать? Выселить из общежития? Какие основания? Грубые нарушения правил проживания. С этим было проще... Жека накопил более шести актов с нарушениями за курение в комнате, ночные и шумные вечеринки с посторонними, алкоголь, драки... Можно бы и из колледжа отчислить, успеваемость-то никакая и прогулов много. А что дальше?.. обиды, пьянки, преступления и наказания?.. Но это ведь – как посмотреть… Гурий знал и другое — Жека вырос на его глазах. Когда у соседа-инвалида отнялись ноги, это Жека был тем единственным, кто, не дожидаясь соцработников, носил его в душ на руках, убирал за ним. В нём жили и чудовищная безответственность, и безграничная человечность. Он вообще не видел берегов. Где добро, где зло?... Но!.. он опасен для окружающих. Кто-то должен принять это решение, раз все перекладывают ответственность друг на друга.
Гурий глубоко вздохнул. Он переживал за Жеку, но запах травы и металла в воздухе заставлял его идти дальше по пути наказания. Причины он озвучил иные. Ни слова не сказав про анонимки и жалобы, он стал упирать на то, что более шести грубых нарушений правил проживания — это основание для выселения, ничего тут исправить уже не получится, и раньше нужно было думать.
Жека сначала дерзко смотрел Гурию прямо в глаза, потом его защитная оболочка дала трещину. «Гурий Александрович, я всё осознал. Дайте последний шанс. Мне некуда идти, честно». Голос сорвался на жалостливую, детскую нотку — тот самый приём, который раньше работал.
Гурий сжал кулаки под столом. Ему страстно хотелось сказать: «Ладно. Месяц. Исправляйся». Но перед глазами он видел не лицо Жеки, а безликие строки анонимок и запах, тот самый запах травы с металлическими нотками. Он видел не этого парня, а потенциальных других — тех, кто может сломаться из-за его слабости. Он продолжал говорить ровным, беспристрастным голосом, отстаивая не свою правоту, а необходимость какого-то, хоть какого-то порядка.