Владимир Гриньков – Приснись мне, убийца (страница 28)

– Он по натуре отшельник?

– Да. Хотя… – Вика задумчиво посмотрела вдоль улицы. – Он мне однажды сказал, что стал бояться одиночества.

– Стал бояться? – уточнил Хургин. – Или боится все время?

– Мне кажется – стал бояться. Я его прежде не знала, но мне кажется, что он был другим.

– Откуда такая уверенность?

– Не знаю. Я разговаривала с его руководителем…

– С каким руководителем?

– С профессором, под началом которого Олег пишет свою диссертацию. И я поняла из разговора, что Олег изменился в последнее время.

– Как давно это произошло?

– Что именно?

– Изменения в поведении Олега.

– Если я правильно поняла профессора, то пару месяцев назад.

– Был хорошим, стал плохим. Да?

– Что-то вроде этого. Раздражительность, агрессивность. Они появились внезапно и будто ниоткуда.

– Это вам профессор сказал – что ниоткуда?

– Это я сама так думаю. У женщин особое, отличное от мужского восприятие людей, как мне представляется. И когда я с ним общаюсь, мне кажется, что все дурное в нем – не его.

– А чье?

– Не знаю. Оно откуда-то извне. Это не он. Какой-то внешний раздражитель есть. Мне руководитель Олега даже историю одну рассказал – про музыкальный инструмент, который слышимых звуков не производит, но тем не менее сводит людей с ума.

– Что за инструмент такой? – заинтересовался Хургин.

Вика рассказала ему историю, услышанную от профессора. Хургин выглядел задумчивым.

– Что ж, – сказал после паузы. – Интересная история. Как фамилия этого профессора?

– Вольский.

Хургин кивнул и распрощался. Большаков ждал его в кабинете.

– Мне кажется, вы и сами не очень-то верите в виновность Козлова, – сказал Хургин.

– Почему вы так решили?

– Вы эту девушку отпустили, тем самым косвенно признав, что испытываете сомнения. А отпустить Козлова у вас духа не хватает.

– А у вас хватило бы? – мрачно поинтересовался Большаков. – Если на нем четыре убийства и потерпевшая указывает на него?

– Она пережила сильный шок, – напомнил Хургин.

– И у нее в результате мозги набекрень? – нехорошо усмехнулся Большаков.

Но все-таки он, наверное, испытывал угрызения совести, потому что сказал после паузы:

– Я Козлова отправлю на экспертизу. Пусть врачи им занимаются.

Он еще хотел сказать, что единственный шанс для Козлова – если его признают невменяемым, только это спасет его от смертного приговора, но промолчал. А Хургин и сам все понял без слов.

– Козлова вряд ли признают невменяемым, – сказал он. – Хотя симптомы кое-какие есть, но это не шизофрения.

– Он, по-вашему, нормальный? – спросил с сомнением Большаков.

– Не знаю. Но у меня нет ощущения, что он шизофреник, когда я с ним общаюсь. В психиатрической диагностике есть такое понятие – симптом чувства шизофрении, описанный в пятидесятых годах Рюмке. Врач, беседуя с больным шизофренией, должен испытывать своеобразное сопереживание, как бы резонанс возникает. Вот у меня такого чувства нет. Совершенно!

Возникла пауза.

– Я смогу с ним беседовать? – спросил Хургин.

– С Козловым?

– Да.

– Зачем вам это нужно?

– Вы ведь сами попросили меня им заняться, – мягко напомнил Хургин. – Почему же сейчас отталкиваете?

– Никого я не отталкиваю! – сказал раздраженно Большаков. – Делайте что хотите.

Глава 26

Профессора Вольского Хургин представлял себе совсем иначе. Ожидал увидеть высокого, с волевым лицом человека, а его встретил самый настоящий гном. И даже прическа у него как у гнома была – встопорщенные седые волосы. Хургин даже спросил:

– Вы – профессор Вольский?

– Да.

– Я хочу поговорить с вами о вашем аспиранте Козлове.

– Ваши товарищи уже говорили со мной на эту тему.

– Мои товарищи? – удивился Хургин.

– Да. Вы ведь из милиции?

– Я врач.

– Врач? – Теперь пришла очередь Вольского удивляться. – И что же вы хотите узнать о Козлове?

– Нарисуйте его психологический портрет, – попросил Хургин. – Это для вас не затруднительно?

– Хороший парень. Честный, чистый. Искренне увлечен наукой. И то, что ему сейчас пытаются приписать все эти страшные преступления, – полнейшая чушь!

Лицо Вольского, и прежде розовое, теперь совсем раскраснелось.

– Но, говорят, он сильно изменился в последнее время, – осторожно сказал Хургин.

– Кто говорит? – вскинулся Вольский.

– Вы, например.

– Я?

– Да, вы. Вы говорили об этом Вике, подруге Олега. Помните?

Вольский подозрительно посмотрел на собеседника.

– Вы с ней уже успели поговорить?

– Как видите.

Вольский вздохнул.

– Ну, не то чтобы он так уж сильно изменился, – начал осторожно.