Владимир Гриньков – Помеченный смертью (страница 32)
– Что там смотреть, Алексеич? Одна в одну, я же знаю…
Алексеич уже в который раз зарделся, принимая похвалу. Чтобы сделать шефу приятное, сказал:
– Я и вашу стрельбу видел, Геннадий Константинович. Отличная работа! Просто великолепная! Класс!
Он с таким жаром говорил, что стало ясно – наконец-то водка подействовала.
– Ладно, наливай! – скомандовал, посмеиваясь, Даруев.
Алексеич плеснул водку в стаканы. Выпили.
– Хорошо здесь у тебя. Спокойно, тихо, прохладно. – Даруев обвел взглядом белые, в известке стены тира, наткнулся на мишени. – Дай и мне пистолет, пожалуй. Посмотрим, как у меня после стакана дело пойдет.
Покачал головой, вспомнив, как обвел его вокруг пальца инструктор.
– Вам какой, Геннадий Константинович?
– Маузер, – засмеялся Даруев. – Такой, знаешь, какие в Гражданскую войну были.
– А у меня есть.
– Да ну?! Давай! Я в жизни подобного не держал.
Инструктор исчез и вернулся с оружием. Маузер был старый, краска стерлась, деревянная кобура, служащая одновременно прикладом, рассохлась и потемнела.
– Заряжен?
– А как же!
Даруев вскинул руку с оружием. Круг мишени казался далеким и расплывчатым. Выстрел.
– Не годится! – сказал Алексеич, прильнув к зрительной трубе.
Еще выстрел.
– Не годится!
– Неужто совсем не попадаю? – обиделся Даруев.
– Не то чтобы совсем. Рядом, с мишенью пули ложатся.
– Он у тебя не пристрелян, этот маузер!
– У меня? Не пристрелян? – в свою очередь оскорбился Алексеич.
В его голосе было столько негодования, что Даруев пошел на попятный:
– Ладно, это все я. После выпитого глаз уже не тот. – И, чтобы уйти от обидной темы, перевел разговор на другое: – Рябов-то хорош?
– О! – сделал губы трубочкой Алексеич и пьяно-многозначительно подмигнул. – Этот парень еще себя покажет! Настоящий профессионал! Рэмбо! Клянусь! – Приблизил лицо к Даруеву и произнес заговорщицки тихо: – Я даже испугался в первый момент, когда понял, против кого его готовили!
От него сильно пахло спиртным. Даруев отстранился и несколько долгих мгновений молчал, осознавая услышанное.
– О чем ты? – спросил наконец.
Алексеич, наверное, что-то уловил в его голосе, потому что пьяно подмигнул и ответил, шутовски приложив ладонь к голове, будто честь отдавал:
– Да я могила, Геннадий Константинович! Мне разве больше всех надо?
– Я просто не понял ничего, – осклабился Даруев. – Кто готовил? Кого готовил?
– Рябова этого.
– Ну!
– Да ладно вам, Геннадий Константинович…
– Ты уж говори, чтоб я знал.
– А то вы не знаете!
– Не знаю.
– Не может быть! – не поверил Алексеич.
– Клянусь!
Инструктор все еще не верил.
– Что-то, что с Рябовым связано, да? – пришел ему на помощь Даруев.
– Да.
– Он что-то говорил тебе?
– В общем, да.
Алексеич не мог понять, шутит его собеседник или говорит серьезно.
– Я ведь совсем немного о нем знаю, – сказал Даруев. – Другие люди им занимались, не я. Так что там было?
Алексеич поверил наконец и сказал, понизив голос до шепота:
– Два дня назад это открылось, Геннадий Константинович. Рябов пришел на занятия, а у меня журнал лежал на столе, а на обложке – фотография…
Алексеич перевел дух, все еще переживая.
– Он снимок увидел и в лице даже вроде изменился. «Кто это?» – спрашивает. Я назвал. Говорю: «Знакомый твой, что ли?» Пошутить решил, в общем. А он мне отвечает безо всяких шуток: «Я этого человека должен был убить, да что-то сорвалось, мол, и все отменили».
Даруев слушал инструктора с каменным выражением лица.
– Вот тогда я и догадался, что это какая-то особенная птица.
– Так кто он?
– Кто? – не понял Алексеич.
– Тот человек, которого Рябов должен был убить.
Вместо ответа инструктор достал из папки журнал и положил его на стол. С обложки на Даруева смотрел Горбачев. Даруев потемнел лицом.
– Надо же! – сказал Алексеич и даже покачал головой.
Он привык ко всяким неожиданностям, которые случались с ним на работе, но такое вот никак не укладывалось в его голове.
– Ты не врешь? – спросил Даруев.
– Я?! – вскинулся инструктор и захлебнулся от мысли о том, что ему не верят.
– Кто может подтвердить, что все так и было? Что ты не выдумал этот разговор.
– Никто, – растерялся Алексеич.
– Что – не было свидетелей?
– Нет.
– Никого?