Владимир Гриньков – На вершине власти (страница 42)

После бритья он почувствовал себя лучше, настроение поднялось. Первые самостоятельные шаги он сделал, и интуиция подсказала ему, что – получается. Теперь главное – выиграть время. Шанс должен появиться.

Он проследовал в кабинет, обнаружив по пути, что следы недавнего завтрака исчезли – расторопные невидимки убрали приборы, сменили скатерти. Кабинет был пуст, но едва Хомутов уселся за стол, дверь открылась и вошел все тот же «привратник», молча положил перед Хомутовым пухлую папку и удалился. В папке были бумаги, Хомутов перебрал их безо всякого интереса и отложил в сторону. Однако через полчаса вышел конфуз. Секретарь вновь вошел, бережно взял папку и вышел, но тут же вернулся и проговорил бесцветным, как бы бумажным голосом, в котором тем не менее Хомутов уловил нечто похожее на удивление:

– Прошу простить меня, товарищ Фархад! Я, кажется, поспешил.

Только сейчас Хомутов понял, что бумаги предназначались для подписи. Он так растерялся, что не нашелся как ответить, когда же остался один, принялся лихорадочно шарить в ящиках стола в поисках хоть клочка, на котором стояла бы подпись Фархада. Слава Всевышнему, такие бумаги нашлись, это были докладные и служебные записки из различных министерств, и каждый документ нес на себе резолюцию президента. «Предложения ошибочны. Пересмотреть, внести новые», – было начертано на одном, «Ознакомился», – на другом. Означало ли это одобрение или нечто иное, Хомутов не знал. Кое-где Фархад поставил только подпись, и этого, судя по всему, было достаточно для тех, кто готовил эти документы. На чистом листе Хомутов попытался воспроизвести подпись главы государства, это как будто получилось, хотя и не с первого раза, но вот текст, написанный его рукой, выглядел совершенно иначе, и Хомутов решил, что резолюций накладывать не будет, поставит подписи, а там пусть разбираются, как знают. Он верно рассчитал – чиновник не рискнет переспросить, даже если чего-то недопоймет, понадеется на собственную изворотливость, и в этом отношении его, Хомутова, позиция неуязвима. Он ничем не рискует.

Документы в папке оказались любопытными. В первом же рапорте, под которым стояла подпись министра обороны полковника Бахира, содержались подробные сообщения о событиях в северных провинциях. Хомутов, обычно получавший информацию из посольских источников, впервые узнал, что на севере фактически идет жестокая и кровопролитная война. Он полагал, что в районе Мергеши в целом все спокойно, и лишь изредка – лектор на политинформации всегда отмечал, что именно изредка, «в отдельных случаях», – враги революции показывают свой оскал: то опору электропередачи под Мергеши свалят, то листовки разбросают на улицах. Бахир же сообщал, что за последние десять дней отмечено шесть случаев нападений на армейские посты, погибло семнадцать человек, уничтожены два автомобиля и бронетранспортер. Под Мергеши ракетой класса «земля – воздух» сбит боевой вертолет джебрайской армии, экипаж погиб. В Мергеши застрелены террористами два сотрудника службы безопасности… Дочитав записку, Хомутов расписался на левом поле за президента – размашисто и витиевато.

Следующий документ освещал ситуацию с продовольствием в столице. Хомутов пролистал его небрежно, это не показалось ему интересным – и тоже расписался. Далее ему попался обзор зарубежных откликов на очередное покушение на президента Джебрая. Десяток страниц. Все прогрессивное человечество в глубочайшем возмущении, каждое второе сообщение содержит пожелание успехов и здоровья товарищу Фархаду. Хомутов, горько улыбнувшись, подумал, что все эти пожелания несколько запоздали.

Снова появился секретарь, приблизился и доложил:

– Товарищ президент! Министерство иностранных дел организовало встречу с главами дипломатических представительств.

Очевидно, он прочитал во взгляде Хомутова вопрос, потому что пояснил без паузы:

– Это необходимо, товарищ Фархад, для того, чтобы продемонстрировать, что вы живы, здоровы и полностью владеете ситуацией.

Он был прав, разумеется.

– Когда она состоится? – спросил Хомутов.

– Послы приглашены к двенадцати ноль-ноль. В связи с этим распорядок сегодняшнего дня изменился. Ознакомьтесь, прошу вас, – и он положил перед Хомутовым лист кремовой бумаги.

Это был поминутный график дня президента, составленный, по всей вероятности, самим секретарем.

– Здесь указано, что в одиннадцать – встреча с министром обороны. – Хомутов ткнул пальцем в листок. – По какому вопросу?

Секретарь заглянул в блокнот.

– Доклад о ходе расследования покушения.

Значит, график действительно составляет этот человек. Что ж, если это происходит ежедневно, Хомутов может вздохнуть несколько свободнее. Ему не придется ломать голову над тем, что делать, – все подскажут, на блюде принесут. Вот только в какой мере он должен вмешиваться в работу секретаря?

– Встречу с Бахиром отменить, – сказал Хомутов и, мотивируя, добавил: – Мне необходимо подготовится к встрече с послами.

Последняя фраза была лишней. Секретарь молча сделал пометку. Выходит, он вполне может вмешиваться в происходящее. Это его обрадовало, и Хомутов с облегчением откинулся в кресле.

– Прикажете подготовить для вас текст речи, товарищ президент?

– Да, займитесь этим, – согласился Хомутов. – Кто из послов намерен выступить?

– Очевидно, посол СССР Агафонов.

Хомутов при этих словах почувствовал себя так, словно через него пропустили ток. Ему открылось вдруг, что все может разрешиться само собой. Вчера вечером он пытался покинуть дворец, чтобы добраться до своего посольства, но оказалось, что это пустой риск. Агафонова он увидит здесь, во дворце, всего через несколько часов! Все невероятно упрощается, следует лишь найти возможность дать послу знать о случившемся. Хорошо бы остаться с ним наедине, и тогда проблемы больше не существует. Он уже видел себя в посольском городке, в собственном холостяцком жилье.

58

Без четверти двенадцать секретарь вошел в президентский кабинет и положил перед Хомутовым листок с речью. В ней не содержалось ничего особенного: краткая информация о вчерашнем происшествии, и далее – общие места, нечто о поддержке курса президента джебрайским народом.

– Встреча запланирована в Большом зале, – доложил секретарь.

– Будете сопровождать меня, – распорядился Хомутов.

Он не знал, где находится Большой зал, и решил положиться на секретаря, чтобы не попасть впросак.

Ровно в двенадцать они покинули кабинет. Идти было совсем недалеко, секретарь распахнул обе створки высокой резной двери, и Хомутов на мгновение зажмурился от яркого света, бьющего в глаза.

Он переступил порог. В огромном, совершенно лишенном мебели зале он увидел множество людей. Все они стояли у противоположной стены, молча глядя на вошедшего Хомутова. Под их взглядами он замешкался и заколебался, но лишь на мгновение, потому что уже заметил в центре зала микрофон и небольшую группу знакомых лиц рядом с ним. Среди этих людей был Бахир и другие министры. Теперь ему уже не приходилось гадать, что делать дальше, он проследовал к микрофону и встал перед ним так, что министры оказались позади него.

Скользнув взглядом по лицам послов, он отметил для себя Агафонова, тот стоял почти в центре, и перед ним, как и перед Хомутовым, находился микрофон. Хомутов едва удержался, чтобы не подмигнуть советскому послу – он испытывал огромный подъем, почти эйфорию, хотя и волновался безмерно.

Пауза тем временем затягивалась. Спохватившись, Хомутов извлек из кармана френча листок с подготовленной секретарем речью и зачитал ее слово в слово. Когда же он закончил, Агафонов сделал шаг вперед, к своему микрофону, и так же, как и Хомутов, не отрываясь от текста, произнес ответный спич: от имени дипломатического корпуса он уполномочен заявить, что возмущен грязным заговором против президента Джебрая и рад видеть товарища Фархада в добром здравии. Закончил он пожеланием президенту и всему джебрайскому народу мира и процветания. И сразу, как только Агафонов умолк, послы цепочкой потянулись к Хомутову, каждый пожимал ему руку и от имени своего правительства произносил приличествующие моменту слова. Министры также приняли участие в этой церемонии. Ближе всех, плечом к плечу, стоял Бахир, и когда Агафонов приблизился к Хомутову, тот вдруг осознал, что у него не будет случая что-либо сказать послу. Бахир слышит все.

Он еще не верил до конца в собственную неудачу, и когда Агафонов протянул ему руку, Хомутов сжал ее так, что посол взглянул на него с удивлением, в его глазах читался вопрос. Однако рядом по-прежнему был Бахир, и Хомутов обмяк, выпустил влажную ладонь посла. Агафонов что-то сказал, но предпринять он ничего не мог.

Через считанные минуты все завершилось. Дипломаты потянулись к выходу. Хомутов развернулся И направился к своей двери, за ним никто не последовал, кроме секретаря, но Хомутову сейчас было безразлично, кто рядом.

– В тринадцать ноль-ноль – доклад министра экономики, – подал голос из-за его спины секретарь. – В четырнадцать…

– Отменить! Все отменить!

Он не хотел ничего. Ему требовалось побыть в одиночестве.

59

Состояние здоровья Генерального секретаря всегда было одной из самых больших партийно-государственных тайн. В кремлевскую больницу нового Генерального доставляли со всевозможными предосторожностями, помещая в отдельном боксе, куда не было доступа никому, кроме помощника, лечащего врача и еще двух или трех персон. Считалось, что он в это время отсутствует в Кремле по вполне прозаической причине – отдыхает, и лишь очень немногие знали, насколько серьезно положение дел. Генеральный умирал. Он умер бы уже давно, но его жизнь продлевал высокий пост – элита медицины слеталась на консилиумы, как только в этом возникала необходимость. Речи о том, чтобы окончательно его поставить на ноги, не было – болезнь оказалась неизлечимой, и лишь сложнейшие процедуры, чрезвычайно болезненные, поддерживали в нем биение угасающей жизни. Генеральный знал, что скоро умрет, но со стороны казалось, что он пребывает в блаженном неведении.