Владимир Горожанкин – Вальс холодной стали (страница 7)

– Для меня это огромная, непостижимая честь, Ваша Светлость. Я сделаю все возможное, чтобы не посрамить свое имя и оправдать ваши ожидания, – ответила я, глядя ему в глаза, как учили в Пансионе.

Дориан хмыкнул, взял со стола красное наливное яблоко, щелчком пальцев подозвал слугу-дрона с подносом и налил себе рубинового вина в хрустальный кубок. Затем он обогнул стол, тяжело и вальяжно рухнул в роскошное кресло во главе стола и закинул длинную ногу на ногу.

Он молод, но он уже повелитель жизней. В нем чувствуется некая инфантильность избалованного лорда, но это лишь блестящая обертка. Под этим небрежным шелком скрывается гений и убийца. Он опасен. Опаснее силового поля. Одно его слово – и целые планеты сгорят в огне. И я теперь принадлежу ему.

Дориан откусил яблоко с хрустом, прожевал и махнул рукой в сторону Сенешаля:

– Начинайте, Диего. Развлеките меня.

– Да, Ваша Светлость, – покорно кивнул Диего.

Ларго и Карл тут же активировали свои дата-планшеты. Листы гибкого кристалла вспыхнули рунами и графиками.

Потрясающе… технологии 83-го века замаскированные под старинные фолианты. Никакого пластика, только позолота, стекло и невероятная вычислительная мощь.

Ларго откашлялся и задал первый вопрос, сверля меня подозрительным взглядом:

– Подтвердите чистоту генетической линии. Ваша мать была из де Монфоров, а отец?

Я не отвела глаз.

– Мой отец, Себастьян, также принадлежал к Дому де Монфор. Мы – древний род, господин советник. Моя кровь чиста, и в ней нет примесей низших сословий. Мое здоровье и рефлексы – прямое тому доказательство.

Карл, не отрывая взгляда от своего экрана, сухо бросил следующий вопрос:

– Есть ли у вас импланты боевого класса? Субдермальные стимуляторы, кибернетические ускорители синапсов?

Дориан, покручивая бокал в руке, добавил:

– Я не терплю киборгов в личной охране, душечка. Это вульгарно. Тиканье шестеренок дико отвлекает, когда пытаешься насладиться тишиной.

– Ни единого, Ваша Светлость, – ответила я Карлу звонко и четко. – Пансион не ставит аугментаций. Только тренированная мышечная память, чистая плоть и абсолютный контроль над своим телом.

Дориан скользнул взглядом по моей фигуре. Его карие глаза задержались на моей груди, скрытой форменной мантией, и плавно опустились к изгибу бедер.

– Чистая плоть… – протянул он с лукавой, откровенно порочной усмешкой. – Что ж, природа снабдила вас поистине выдающейся архитектурой, Аурелия. Ваши… объемы… кажутся весьма эстетичным дополнением к вашей шпаге.

Я заставила свое лицо остаться фарфоровой маской, хотя уши предательски обожгло жаром.

Он издевается? Или провоцирует? Это проверка на стыдливость. Я солдат. Мое тело – это инструмент, каким бы пышным оно ни было. Я не позволю сбить себя с толку его цинизмом.

Ларго вырвал меня из размышлений:

– Ваш рейтинг лояльности по шкале Пансиона? Готовы ли вы умереть по первому приказу, даже если он покажется вам бессмысленным?

– Рейтинг абсолютный, – ровно ответила я. – И да, я готова умереть. Моя жизнь мне не принадлежит. Если приказ отдан – в нем есть смысл, даже если он недоступен моему пониманию.

Дориан легонько похлопал в ладони.

– Какой очаровательный, слепой фанатизм. Обожаю это в выпускницах Святой Цецилии.

– Ваша Светлость слишком добры ко мне. Я лишь озвучиваю догмы чести, – я склонила голову.

– Честь – это роскошь стариков и банкротов, Аурелия, – парировал Дориан и сделал короткий глоток вина.

Пока Ларго перелистывал данные, я краем глаза продолжила наблюдать за герцогом. Он повертел бокал, посмотрел на остатки рубиновой жидкости на дне и, не допив, элегантным движением выплеснул их в специальную серебряную чашу для омовения пальцев. Я напрягла память. Уроки по токсикологии матери-настоятельницы всплыли четко:

Девяносто процентов известных ядов для аристократии – осадочные. Они кристаллизуются на дне кубка.

Мой мозг сделал молниеносный вывод.

Он не доверяет даже собственным дегустаторам. Его паранойя доведена до совершенства. Гениальный инфантил, который держит руку на пульсе собственной смерти каждую секунду.

Тихий голос Диего заставил меня перевести взгляд на эмпатичного Сенешаля:

– Имеются ли в вашей родословной случаи ментальной нестабильности, "берсеркерства" или генетических мутаций, вызванных радиацией? Нам не нужны охранники, которые слетят с катушек при виде лазерной вспышки.

– Мой рассудок хладнокровен, господин Сенешаль, – ответила я честно. – В роду де Монфор никогда не было мутантов или безумцев. Мой отец ушел из жизни в трезвом уме, повинуясь Кодексу. Мой разум чист.

Тут же вклинился Ларго:

– Ваша толерантность к перегрузкам при прокольных прыжках? Герцог путешествует быстро. Если вас будет тошнить на парадную форму Его Светлости, это будет сочтено за оскорбление, смываемое кровью.

Я слегка вздернула подбородок.

– Мой вестибулярный аппарат откалиброван до высших показателей. Я не испытываю прокольной болезни и сохраняю боеспособность при перегрузках до девяти 'G'.

– Прекрасно, – фыркнул Дориан. – Мои плащи шьют из шелка арахнидов Альфа-Центавры. Они стоят дороже, чем весь ваш бывший родословный мир. Если вы их испачкаете, я заставлю вас стирать их языком.

– Я гарантирую, что ваши одежды останутся безупречными, Ваша Светлость, – ответила я со всем возможным почтением. Дориан лишь весело рассмеялся, отмахнувшись от моих слов.

Он играет со мной. Проверяет пределы моей выдержки. Его слова – это ментальные выпады, как в фехтовании.

Настала очередь Карла:

– Владение ядами? Если вам прикажут попробовать еду Герцога, а там окажется цианид-4, сколько секунд вы сможете сохранять сознание, чтобы назвать антидот?

– Четырнадцать секунд до паралича гортани, советник. Антидот – сульфат-тиосульфатная связка. Я успею произнести название, дозировку и указать местонахождение аптечки, – отчеканила я.

Дориан усмехнулся:

– Какая практичная девочка. И аппетиту не мешает.

Ларго задал следующий вопрос, его тон стал жестче:

– Ваше отношение к "сопутствующему ущербу"? Если для спасения Герцога в городской черте придется сжечь детский приют, дрогнет ли ваша рука? Ответ "нет" будет ложью, ответ "да" – признаком психопатии. Обоснуйте свой выбор.

Воцарилась тишина. Дориан медленно жевал яблоко, его карие глаза впервые зажглись неподдельным интересом. Он смотрел прямо на меня, ожидая ошибки. Я внутренне собралась.

Ловушка. Им не нужен маньяк, разрушающий имущество и репутацию Дома, но им и не нужна сентиментальная дура.

– Я оценю тактические векторы, – начала я ровно. – Сжечь приют – это крайняя мера, нарушающая баланс политики. Я сделаю всё возможное, чтобы найти альтернативный путь отступления. Но если переменные сложатся так, что огонь – это единственный ноль-маржинальный способ сохранить жизнь Его Светлости… я брошу искру. Без удовольствия, без сожаления. Лишь как математически неизбежный шаг.

– Даже если дети будут плакать? – с обманчивой мягкостью уточнил Дориан, наклонив голову.

– Для меня в этот момент будет существовать только звук вашего ровного сердцебиения, Ваша Светлость, – ответила я, глядя прямо в его бездонные глаза.

Дориан широко, искренне улыбнулся.

Он доволен. Я прошла по лезвию бритвы.

Диего выждал паузу и задал свой вопрос:

– Есть ли у вас финансовые обязательства, карточные долги или больные родственники, которых могут использовать враги Дома Эйзенштейн для шантажа? Сразу предупреждаю: наши дознаватели узнают это лучше вас.

– Мои родители мертвы. Мой дом разрушен. Единственное мое имущество лежит в моем саквояже. Меня невозможно шантажировать привязанностями, ибо их не существует. Я абсолютно пуста и свободна для внедрения ваших приказов, – честно ответила я.

Дориан поднял бровь:

– Никаких тайных возлюбленных из кадетов?

– Никаких, Ваша Светлость. Мое сердце запечатано.

Карл, поправив воротник ливреи, спросил:

– Как вы относитесь к фавориткам Герцога? Ваша инструкция запрещает ревность, осуждение или вмешательство, даже если девицы будут вести себя вызывающе. Справитесь ли вы с женской натурой?

Дориан сделал еще глоток вина, едва скрывая смех в уголках губ.