Владимир Горожанкин – Вальс холодной стали (страница 12)
Я стояла, как громоотвод, в который только что ударила молния.
– Красить канты, милорд? – мой голос дрогнул. Я, выпускница Пансиона Святой Цецилии, обученная убивать ядом, шпилькой и словом, девчонка, которой предстоит закрывать его своим телом от арбалетных болтов, должна красить солдатиков? В три часа ночи?
– Вы оглохли от своих героических прыжков через тайные ходы? – герцог капризно нахмурился, в его темных глазах блеснул опасный, почти инфантильный огонек. Гений, контролирующий межзвездные перелеты целого сектора, сейчас был поглощен маленькими пластиковыми человечками. – Садитесь, мадемуазель де Монфор. Это приказ сюзерена.
Я молча убрала рапиру в ножны, подошла к столу и села на предложенный стул из клыка левиафана. Мои мысли метались. Это было похоже на безумие. Я вспомнила своих подруг. Эльза сейчас на орбите Тау-Кита, танцует в борделе в объятиях пьяных корсаров. Камилла, вероятно, до обморока сводит дебет с кредитом для скряги Медичи. А я сижу в цитадели над облаками и макаю кисточку-нулевку в баночку с краской "Королевский Синий".
Процесс оказался мучительно сложным. Мои пальцы, привыкшие чувствовать баланс клинка и идеальный тайминг парирования, были слишком грубыми для такой ювелирной работы. Первый же солдат получил жирную синюю кляксу прямо на лицо.
– О, Святая Матерь Системы, – трагически застонал Дориан, закатывая глаза. – Вы убили его, Аурелия. Залили ему визор пласталью. Вы держите кисть, как алебарду. Не нужно колоть миниатюру. Ей больно. Смотрите.
Он наклонился ближе. Как джентльмен, он не переходил границ, но его присутствие заполнило все пространство. От него пахло дорогим табаком, вином и чистым, острым интеллектом.
– Мягче, мадемуазель де Монфор, – тихо произнес он, инструктируя в своей неповторимой манере. – Представьте, что это не краска, а яд, который вы должны незаметно нанести на край кубка вашего врага-аристократа. Одно лишнее движение – и вы мертвы. Скользите. Легко. Нежно.
К моему удивлению, сравнение с ядом сработало. Моя рука расслабилась, и кисть пошла ровно.
Ночь тянулась мучительно долго. К пяти утра мои веки налились свинцом. Я боролась со сном с тем же рвением, с каким сражалась бы на дуэли. Я прикусывала губу до крови, впивалась ногтями в ладони под столом. Я искоса смотрела на Дориана. Он был погружен в работу с пугающей, маниакальной концентрацией. Сколько граней в этом человеке? Жестокий правитель, гениальный инженер, избалованный ребенок? Я не могла понять его, и это пугало меня и завораживало.
Когда первые лучи далекого солнца пробили облака за бронированным стеклом, мы закончили. На столе стояла идеальная, выстроившаяся шеренгами армия крошечных воинов.
Дориан откинулся в кресле, потянулся с грацией сытого хищника и довольно кивнул.
– Шедевр. Смертоносная эстетика. Вы превзошли мои ожидания, мадемуазель де Монфор. Можете быть свободны.
– Благодарю, Ваша Светлость, – хрипло отозвалась я и попыталась встать.
Комната качнулась. Ноги подкосились, ватные, не желающие держать тело. Я ухватилась за край стола, чтобы не рухнуть на ковер, сгорая от стыда за свою слабость.
Дориан перевел на меня взгляд, его брови сошлись на переносице. Вся капризность вмиг исчезла, уступив место ледяной, но странно-заботливой расчетливости.
– Идите в свои покои, Аурелия. И чтобы я не видел вас ближайшие десять часов. Спите.
Услышав это, моя гордость вспыхнула. Стараясь стоять прямо, я вздернула подбородок:
– В этом нет нужды, милорд. Спутница обязана защищать своего сюзерена в любом состоянии. Это мой долг, я приму стимуляторы…
– Монфор, – его голос стал тих, почти ласков, но от этого тона у меня по спине пробежал холодок. Он поднялся, возвышаясь надо мной в своем багровом халате. – Если в меня будут стрелять, а вы уснете в прыжке и промахнетесь мимо луча – я сильно расстроюсь. А я не люблю расстраиваться. Мой замок неприступен, гвардия не спит, а Диего бдит. Убери свой гонор в ножны, девочка, и марш в кровать. Это не просьба. Разговор окончен.
Спорить с таким тоном было невозможно – да и противно Уставу.
– Слушаюсь, Ваша Светлость, – покорно поклонилась я и на негнущихся ногах ушла через потайную дверь к себе.
Оказавшись в своей комнате, я едва нашла силы снять одежду. Забравшись под прохладные простыни, я провалилась в темноту еще до того, как голова коснулась подушки.
Я открыла глаза, когда хронограф на стене мягко светился лазурью: прошло семь с половиной часов. Организм, привыкший к нагрузкам Пансиона, уже восстановился.
Сладко потянувшись, я повернула голову и замерла. На прикроватном столике, где еще ночью не было ничего, кроме графина с водой, стоял изящный серебряный поднос. На нем лежал нарезанный геометрически правильными дольками инопланетный фрукт, чья мякоть светилась золотом, и стояла фарфоровая тарелочка с какими-то затейливыми, кремовыми сладостями, украшенными съедобным жемчугом.
А рядом лежал плотный лист пергамента с золотым тиснением герба Эйзенштейнов.
Я села на постели, набросила на плечи простыню и осторожно, кончиками пальцев, взяла бумагу. Изящный, стремительный почерк гласил:
Мои щеки вспыхнули ярким румянцем. Я перечитала строчки дважды. Это было так в его стиле! Едко, с легкой насмешкой, надменно, но за этим саркастическим фасадом скрывалась… искренняя благодарность. Он признал мою помощь. Мои губы сами собой дрогнули в улыбке.
Словно завороженная, я посмотрела на поднос. В Пансионе нас кормили пресной белковой пастой и овсом, чтобы плоть не знала излишеств, а разум оставался холодным. Сладости считались грехом, ослабляющим волю. Детское, доселе подавленное любопытство взяло верх. Я осторожно взяла двумя пальцами кремовую ракушку и положила в рот.
Она растаяла на языке. Взрыв вкуса был таким ошеломляющим, что я невольно закрыла глаза. Нежнейшая ваниль, терпкая сладость диких ягод и что-то похожее на тягучий мед обволокли небо. Это было за рамками контроля, за рамками дисциплины. Это было просто… вкусно. Невероятно, недопустимо вкусно.
Я откинулась обратно на подушки, облизнув губы, все еще чувствуя эту преступную сладость. В одной руке я сжимала листок со стихами, а свободной рукой машинально нащупала эфес рапиры под матрасом.
Смертоносная Спутница, дочь разоренного рода, проданная за долги, лежала в роскошной постели замка, парящего над облаками, ела конфеты и улыбалась глупым стихам. Если бы настоятельницы Пансиона увидели меня сейчас, они бы предали меня анафеме. Но в этот самый миг, в лучах полуденного света, заливающего спальню, я не хотела быть идеальным оружием. Я хотела быть девчонкой, которая спасла чужую игрушечную армию и получила за это награду. И почему-то мысль о том, что этот невыносимый, гениальный герцог находится прямо за стеной, делала этот огромный, пугающий шато чуточку похожим на дом.
Глава 4: Правила высшего света.
Примерно через час после пробуждения, приняв освежающий контрастный душ и надев свежую форму Спутницы, я вновь приступила к своим обязанностям. Я застегнула приталенный колет, который портным Пансиона всегда приходилось ушивать в талии и расширять в груди, чтобы он не стеснял моих движений при фехтовании, закрепила на поясе привычную тяжесть рапиры и вышла в коридоры. Мой день прошел в строгой и привычной дисциплине: я проверила посты внешней гвардии на нашем, шестнадцатом этаже Шато-де-Феррум, лично проинспектировала исправность силовых полей западного крыла и провела полтора часа в тренировочном зале, оттачивая выпады и парирования.
Но мысли то и дело возвращались к утреннему подносу. Я должна была отблагодарить герцога. По уставу Спутнице полагалось лишь почтительно кивнуть, но это казалось слишком сухим. И тогда я вспомнила свои уроки каллиграфии и оригами. Из плотного листа пергамента я сложила изящную, безупречно ровную бумажную звезду – символ тех невероятных высот, на которых располагался замок, и той недосягаемой роскоши, что теперь меня окружала. На одном из лучей, идеальным придворным почерком, используя немного вишневого сока из оставленного лакомства, я вывела: