Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 4)
— Сколько ж вы сюда добирались?
— Два часа.
— А встали когда?
— В четыре.
«В четыре мороз будь здоров», — подумал Рогов и в зеркало посмотрел на их одежду:
— Курточки ваши на рыбьем меху?
Они смущенно улыбнулись, еле-еле, одними губами.
Они встали в четыре утра, шли по морозу на станцию, дожидались на платформе поезда, а потом ехали в вагоне и добирались по утренней Москве, чтобы торчать на ветру под его окнами.
— У вас здесь дела, что ли? — спросил Рогов.
Они помялись и не ответили. Он рассмотрел их в зеркало: никак не меньше восемнадцати, только щуплые очень. Рогов вспомнил молодняк команды, их ровесников, которых в команде называли полуфабрикатами: верзилы под стать взрослым мужчинам, примут на бедро или впечатают в борт — костей не соберешь.
Мальчишки отогрелись и заработали глазами. Он услышал восторженный шепот и поймал их взгляды: на ветровом стекле висели маленький хоккейный ботинок с конечком и такая же маленькая клюшка, знакомые всем московским автоинспекторам.
— Сувенир из Канады, — сказал Рогов.
Играла музыка, исправно грела печка, славно так было ехать холодным осенним утром, тепло и уютно. Вчера было воскресенье, команда после субботней игры отдыхала, и Рогов ночевал дома. Обычно они ночевали на загородной тренировочной базе, где проходил сбор. Домашний ночлег ценился высоко, и отыграл Рогов в субботу прилично, и команда выиграла, но сидело в нем недовольство, не понять только — чем.
По улице бежал оплошной, без просветов, поток автомобилей. Рогов улучил момент и юркнул в середину. Мальчишки глазели по сторонам: с левой стороны нависал просторный и светлый, как витрина, автобус с иностранцами, справа выглядывал из машины большой пес.
Машины неслись большим сплоченным стадом, уносились назад дома и люди, и было тепло, играла музыка, и чуть-чуть кружилась от скорости голова, и это была уже не совсем езда, а немного праздник, — мальчишки озирались и бросали восторженные взгляды на Рогова.
— Мне на Курский вокзал. Вам к метро? — спросил Рогов.
Они растерянно посмотрели на него и поскучнели, оживление их угасло, и вид они теперь имели горестный. Он высадил их и сразу о них забыл.
В зале ожидания на вокзальном диване трое провинциального вида мужчин ели, обложенные чемоданами, сетками и пакетами; Рогов стоял и смотрел, как они едят.
— Леша! — Они заметили его и вскочили. Он торопливо подошел, обнял каждого. — Ух ты, матерый какой! Ты гляди, модник-то! Ах ты мать честная, Леша наш прямо иностранец! — окружив, они тормошили его.
— Да ладно вам… ладно… — Он добродушно улыбался. — Ну, будет, будет…
Наконец они угомонились, притихли и смотрели на него молча и внимательно.
— Ну, Алексей… — медленно произнес самый старший — Федор. — Четыре года тебя не видели. Совсем другой человек.
Четыре года назад они вместе работали в забое — бился в ознобе компрессор, гудели моторы, пыль заволакивала штрек, четверо орудовали лопатами, словно шли в штыковую, Рогов и эти трое. Сейчас они в том же составе стояли вокруг высокой буфетной стойки, на которой лежала в бумаге снедь — яйца, хлеб, мясо…
— Миша… — Федор сделал знак, и Миша достал резиновую грелку, вывинтил пробку и разлил по стаканам жидкость.
Рогов прикрыл стакан рукой.
— Ты что? — приятели удивились. — Леша, по старой памяти!
Он покачал головой, отказался.
— Режим? — Они сочувственно покивали. — Ну, тогда мы за твое здоровье. Они выпили, стали есть.
— А что, Леша, трудно все время на режиме?
— Привык. — Он улыбнулся.
После смены, чумазые, они все вместе стояли в поднимающейся клети, потом раздевались, мылись под душем.
— А мы решили на курорт съездить, как раз путевки пришли. Дай, думаем, съездим, Лешу по дороге повидаем, все ж таки работали вместе.
Они стояли в вокзальном буфете, вокруг било людно, гулко работало радио, объявляя посадки и отправления. Рогов был рассеян, задумчив и то с интересом слушал друзей, то думал о чем-то.
— Отдыхать едете? — переспросил он и добавил с завистью: — Хорошо!
— Надо на солнце погреться, да и вообще… У нас ведь глушь, сам знаешь, — ответил средний по возрасту — Степан.
— Леша, а мы тебя часто по телевизору видим, — оживленно сказал младший из них — Миша. — То ты в Канаде, то в Швеции… Весь мир на тебя смотрит.
— Погодите, я сейчас.
Рогов прервал разговор, вышел и направился к автомату. Он позвонил, но ответа не дождался, повесил трубку и неожиданно наткнулся на мальчишек.
— Вы?! — Рогов изобразил удивление. — Да вы просто сыщики, вам в милиции работать. — Он глянул в их смущенные лица и сказал: — Ладно, хватит, делом займитесь, — и вернулся в буфет.
— Леша, а ты как, в сборную попадешь? — спросил Степан.
— Стараюсь…
— Да уж постарайся, на Олимпийские игры поедешь.
— Странная штука жизнь, Алексей… — сказал Федор. — Вот вкалывали мы вместе в забое, шайбу гоняли в свободное время, за шахту играли, начинали вместе, в общежитии в одной комнате жили — и вот на́ тебе, как все переменилось. Чудеса!
Он хотел что-то еще сказать, но умолк; все молча ели.
— Вы что думаете, я бездельником стал? — спросил Рогов.
— Что ты, Леша, кто думает! — ответил Миша.
— Думаете. Есть такая мысль. Многие так думают. Вроде все работают, а я… — Он осекся. — Ладно, бог с ними. Я ведь пота проливаю больше, чем вы все вместе.
— Леша, ты только не обижайся, — сказал Федор. — Нам с тобой делить нечего. Вкалывали вместе, в шайбу играли и вообще. И разговор у нас свойский, без обиды…
Миша выжал в стаканы грелку, свернул ее и спрятал.
— Леша, а играть думаешь долго? — спросил Степан.
Рогов молча сделал неопределенный жест — мол, кто знает.
— Леша, а что потом?
Вопрос повис в воздухе, Рогов не ответил. В молчании они взяли стаканы.
— Братцы!.. — опешил вдруг Миша, озираясь. Все трое с недоумением смотрели по сторонам.
Они стояли в центре немого и неподвижного людского круга, зрители пялили глаза. Рогов поморщился от досады?
— Пошли отсюда, — сказал он раздраженно, и они стали продираться сквозь толпу.
— Ну, ты прямо народный артист, — засмеялся Федор, когда выбрались из толчеи.
Они вышли на перрон, к платформе подавали состав, мимо ползли вагоны.
— Ну как, Леша, назад возвращаться не думаешь? — с усмешкой спросил Федор.
— Да знаешь… — Рогов развел руками, — я уж, наверное, отрезанный ломоть.
— Смотри… — Степан пожал ему руку. — Бывай.
Миша и Федор тоже пожали ему руку, взяли чемоданы и сетки и пошли вдоль поезда; Рогов смотрел им вслед. Черные старомодные пальто, кепки, авоськи с апельсинами, потертые прямоугольные чемоданы, — Рогов смотрел с сожалением, словно терял что-то свое, верное — навсегда. Он резко повернулся, стремительно прошел сквозь толпу, рослый, в распахнутом светлом плаще. Он подошел к телефону, позвонил, но ему не ответили, и он быстро направился к выходу. Наперерез ему кинулись двое мальчишек, но он не заметил их, прошел мимо и сел в машину.
У катка кучками стояли болельщики. Это было их постоянное место, да еще у касс на улице. В любую погоду они толпились здесь и спорили. Когда он вылез из машины, все, как по команде, повернулись и без смущения уставились на него в упор.
— Молодец, Рог, в субботу хорошо бодался, — сказал кто-то.
Он привык не обращать внимания, когда его вот так разглядывали и когда отпускали реплики, хотя после неудачных игр реплики бывали обидными и первое время ему стоило труда пропускать их мимо ушей, но потом он понял раз и навсегда, что всем всего не объяснишь; к счастью, плохие игры случались редко.