Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 11)
— Здесь, — сказали мальчишки, машина остановилась возле большого сруба.
Теперь нужно было расстаться, на этот раз окончательно. Все долго молчали.
— Ну что ж… — сказал Рогов. — Прощаемся?
— Чаю хотите? — неожиданно спросил маленький.
Рогов посмотрел на часы: к отбою он уже опоздал.
Втроем они вошли в темный дом. Вспыхнул яркий свет, Рогов увидел просторное помещение, в котором стояли десять кроватей, на всех, кроме двух, спали люди.
— Зря зажгли, разбудите, — сказал Рогов, щурясь от света, но никто не проснулся.
От большой печи несло теплом, на веревке сушились носки и портянки. Стены были оклеены вырезками из журналов, фотографиями киноактрис, боксеров в перчатках, он увидел и себя — на льду, с клюшкой в руках.
Пахло прелой одеждой, мазутом, по́том, и было шумно от храпа. «Давно я не был в рабочих общежитиях», — подумал Рогов.
Мальчишки суетливо сновали по комнате, резали хлеб, Заваривали чай.
— Никто и не поверит, что у нас Рогов был, — тихо сказал высокий, а маленький кивнул:
— И не докажешь…
Рогов вспомнил о маленькой клюшке и маленьком ботинке с коньком, которые висели на ветровом стекле в машине, и решил подарить им перед отъездом.
Они сели к столу и стали пить крепкий обжигающий чай; в комнате было жарко и душно.
— Я на шахте работал, тоже в общежитии жил, — сказал Рогов.
Они ели, посматривая на него, и не решались говорить.
— Сколько те балки? — спросил Рогов.
— Какие? — не понял маленький.
— По которым вы ходите…
— Широкие, двести миллиметров. — Высокий пальцами отмерил на столе расстояние.
— Двадцать сантиметров! — Рогов покачал головой: куда как широко.
— Да там по прямой шагов восемь или девять всего, — успокоил его маленький.
Рогов снова представил себя там, наверху: нет, лучше без судей и без правил играть с канадцами. Рогов допил чай и посмотрел на часы.
— Пора. — Он встал.
— Может, переночуете? — тихо и без всякой надежды спросил маленький, оба напряженно смотрели ему в лицо, ожидая ответа.
— Я вам кровать уступлю, — быстро сказал высокий.
Рогов почувствовал, как его разморило; клонило в сон, и не хотелось никуда ехать.
Он вышел на улицу, после тепла плечи и спину охватил озноб. Было темно, холодно, туманно, в тумане чернели ближние дома. Рогов крепко потер щеки, чтобы прогнать сон, потом завел мотор, оставил греться и вылез из машины.
Парни вышли его проводить. Теперь на них были теплые, ватные куртки с широкими монтажными поясами, к которым были приторочены каски, — рабочая одежда, как хоккеистов форма, делала мальчишек крупнее, чем они были на самом деле.
— До свидания, — сказал маленький. — Спасибо.
— И вам спасибо. — Рогов пожал им руки.
— Вы теперь в Канаду поедете? — спросил маленький.
— Поеду, если возьмут.
— Вас возьмут, — убежденно сказал маленький.
— Возьмут, — подтвердил высокий.
— Ну, раз вы так уверены… — улыбнулся Рогов.
— Хоть бы раз съездить… — мечтательно и печально сказал высокий.
Рогов сел в машину и тронулся с места. Потом остановился и открыл дверцу.
— Обещайте, что будете пристегиваться наверху. Обещаете?
Оба кивнули.
— Смотрите, вы слово дали. — Он захлопнул дверцу.
Рогов проехал по улице и выехал из поселка. В темноте он увидел над полем красные огни; отсюда не понять было, на какой они высоте.
Огни высели высоко в черном небе, и казалось, что они не связаны с землей, а горят сами по себе, как звезды.
Он подумал, что забыл отдать мальчишкам подарок, и огорчился.
Над лощинами стоял туман, но небо было чистым, и Рогов видел красные огни все время, пока ехал через поле. Он испытывал какую-то неловкость, смущение, но не отчетливо, а так, смутно, невнятно.
Он выехал на шоссе, прибавил скорость, машина понеслась, прорезая фарами темный воздух; в кабине играла музыка, было тепло и уютно. Теперь ему предстояло так ехать до самой Москвы.
Единственной улицей протянулась деревня вдоль озера, избы смотрятся в воду, против каждой на мелководье мостки: стойкие, шаткие — какой где хозяин.
Озеро плоско лежит среди лугов, за лугами глухой, без просветов, бор; проселок, выбежав из деревни, канет в лесу и, сдавленный деревьями, уходит куда-то.
Ранним утром, когда лужи затянуты молодым льдом, а полуживая от холода трава взята инеем, по улице идет стадо. Тонкий лед ломается под копытами, над ним проступает вода. Коровье дыхание вырывается паром и взлетает облачками — по всей улице над течением спин плывут в холодном воздухе облака пара, как привязанные к рогам надувные шары.
Изо дня в день движется стадо по улице, огибает озеро и рассыпается по лугу. Изо дня в день, долгие годы.
В запотевших освещенных окнах двигаются неразличимые тени, над трубами поднимаются дымы, в них бегут, обгоняя друг друга, искры.
В одном из домов, как и в других, горела печь. Хозяйка появилась на пороге.
— Сима, скотину выгони, — сказала она.
Сима сидит на неметеном полу в длинном зимнем пальто, отслужившем давно срок, — полы прикрывают ноги — и смотрит в огонь. Лицо ее без выражения, глаза редко мигают, большие красные руки лежат на коленях. Она не шевельнулась и продолжает смотреть в огонь.
Хозяйка подошла к Симе и громко, раздраженно повторила:
— Не слышишь? Скотину выгони!
Сима молча встала — открылись босые ноги — пошла к двери. Потом она выпустила из хлева корову и двух овец и выгнала на улицу. Стадо уже прошло, удары кнута слышались в конце улицы. Сима взмахнула руками, издала хриплый отрывистый звук и погнала корову и овец вдогонку.
Босыми ногами она ступала по мерзлой, белой траве, по окаменевшей за ночь грязи — торопилась за стадом, которое огибало озеро.
Она ходила босая до снега. Зимой носила на босу ногу большие стоптанные валенки, в них и спала, и сбрасывала, едва в первых проталинах открывалась земля. Другой обуви она не знала.
Местные привыкли, не удивлялись. Приезжие озадаченно смотрели, как она переставляет темно-багровые ноги, и скорбно спрашивали:
— Что ж, некому ей обувь купить?
— Да покупали, — отвечали деревенские. — И сестра покупала не раз, и люди давали… Не носит. Так ей вольней. А холода она не чувствует.
Сима пустила корову и овец в стадо и вернулась. Перед воротами она стала в лужу, обмыла ноги и пошла в дом. Сестра возилась у печи, взглянула мельком и ничего не сказала, Сима остановилась, посматривая на сестру и на ситцевую занавеску, отгораживающую часть комнаты.