Владимир Голубченко – Тайна ордена Еретиков (страница 81)

– Не слишком уважительно Вы относитесь к своим собратьям! – теряя терпение Иван продолжал обшаривать карманы Робертса. Познакомившись с бесчисленным множеством дневником Робертса, основным наполнением которых было самолюбование и графоманство, он попросту не мог принять, что перед смертью, пират не порадовал себя возможностью испачкать еще пару десятков листов бумаги.

– Учитель! – внезапно крикнул старик, быстро шагавший прочь от братской могилы команды черного Барта. Его шаги были быстрыми, изредка сбивавшимися на некое подобие припрыжки. Внимание старика было явно чем-то захвачено, чем-то к чему он очень спешил.

Профессор знал, куда так устремился старик. Несмотря на сумятицу, внесенную Робертсом, Иван по своему обыкновению все же успел оценить убранство зала, просканировав его сверху вниз. Еще до того, как приступить к мародерству, он заметил мелкие, практические не заметные полосы-царапины на мраморе. Рытвины тянулись от самых врат, аккуратно огибали основной зал и исчезали за очередными, в этот раз менее вычурными вратами. Очевидно, это был проход к остальным помещениям дворца. В конце концов, это был дом, а в доме нужно было где-то спать.

Стоило Ивану увидеть эти полосы, он сразу понял, что это следы, следы чего-то тяжелого, что когда-то давно, волоком протащили через весь зал. Иван прекрасно понимал, что это было, но несмотря на ощущения столь короткого шага до заветной цели, он был всецело занят поисками последних слов пирата.

Иван не мог, нет, он просто не хотел верить, что Робертс оставит его без эпилога, без нескольких раскидистых слов высокопарного английского языка, в которых коротко но емко сравнит себя с новыми мессией, или на худой конец мучеником. И вот, когда профессор уже практически отчаялся найти хоть что-то, когда где-то впереди раздался знакомый уже звук шестеренок, приведенных в движение магистром, его глаз зацепился на маленькую скрутку, покоившуюся на гладком мраморе чуть поодаль правой ноги пирата.

Ликуя, профессор схватил мелкий листок, развернул и впился в строчки, нанесенные знакомым почерком:

«На камне сем я спасу Церковь мою…»

Быстро прочитав семь коротких слов, звучание которых знал должно быть каждый человек на земле, профессор расплылся в широкой улыбке. По какой-то невероятной причине, как казалось Ивану, имевшей нечто общее со «Стокгольмским синдромом», он испытывал благоговейный трепет удерживая короткое посмертное изречение капитана Робертса. Да, оно не имело ничего общего с понятием логики и несомненно принадлежало истинному безумцу, сумевшему завладеть умами нескольких десятков людей и привести их к столь печальному исходу. Но по какой-то причине, профессор понимал, что не найди он эту записку, не прочти слова, указывающие на то, что Черный Барт ни много ни мало приравнял себя к спасителю, он был бы расстроен. Нет, это было бы не просто расстройство. Та грандиозная жизнь, прожитая пиратом, без этой короткой строчки не была был полноценной. Для Ивана, истинным окончанием жизни этого сумасбродного человека были семь коротких слов, несомненно написанных замутнённым сознанием.

Аккуратно свернув клочок бумаги в маленькую трубочку, профессор бережно, на сколько мог, спрятал ее в карман и уже готовился двинуться в след Лебелетье, когда на короткий миг, вновь вперился взглядом на останки Робертса. Повинуясь бессознательному, Южин протянул руку и мягко коснулся старых костяшек. Удивительно, посреди всего великолепия мифического города, неподдельную радость, граничащую с экстазом, как бы громко это не звучало, профессор испытал только сейчас. Только сейчас, когда среди бесчисленного множества драгоценностей, буквально валявшихся у него под ногами, историк спрятал последнее послание капитана в карман, он ощутил истинное блаженство.

Наконец оставив бедолагу Робертса в покое, Южин одним прыжком соскочил с постамента, возвышавшего королевский трон и опрометью бросился вслед за стариком. Уже подававший признаки истощения организм, вновь отозвался пульсацией в висках, но к радости не замедлившего ход профессора, в этот раз решил не прерывать связи с реальностью.

Спустя секунду, когда мимолетный приступ был окончательно подавлен, Южин широким шагом заскочил внутрь очередной залы и тотчас остановился на месте.

Общее убранство помещения уже не могло удивить откровенно пресытившегося белым мрамором, золотом и драгоценными камнями профессора. В конце концов, чего он еще не видел в искусных фресках на потолке, в этот раз представлявшего собой имитацию звездного неба. Сквозь узоры звезд, в помещение пробивались солнечные лучи, освещая то, что много больше привлекло внимание профессора и старика, чья сгорбленная фигура, так же не двигалась, находясь чуть поодаль от Южина.

Не могли произвести впечатление на Южина и расписные стены, под стать звездному небу запечатлевшие на своем челе пейзаж пустыни. На удивление, песчаные барханы лишь отчасти пестрили золотой краской, россыпью драгоценных камней, а весь зал был выполнен в весьма сдержанных тонах.

Раскидистая мозаика золото-песчаного цвета, устилавшая пол относительно скромного, но все же, как и предыдущие гигантского помещения, запечатлевшая Аравийский полуостров и очевидно довершавшая общий ансамбль помещений не имела ни единого шанса, на то, чтобы завлечь путников. Несомненно, профессор обратил бы внимание на очевидный макет мира, изваянный в зале, если бы не чудовищные продолговатые следы, бороздившие мозаику у самых ног.

Густые бороздки, так нещадно испещрившие хрупкое покрытие пола, тянулись к центру зала и в скорости заканчивались, упираясь в лаконичное нагромождение грубо исполненных деревянных ящиков. Аккуратно составленная, достигавшая по меньшей мере двадцати футов в высоту и не меньше шестидесяти в обхвате, равноконечная пирамида нарушала гармонию изысканной залы и по разумению любого архитектора, явно недолжна была тут находиться.

С трудом сдерживая взрыв эмоций, профессор медленно двинулся навстречу сокровищу ордена еретиков. Он ни сколько не сомневался, что движется именно к нему, к тому, что несколько сотен лет наполняло подземные Великанские казематы, к тому, что свело с ума Робертса… На мгновение, профессор физически ощутил тепло от короткой записки пирата, что покоилась в нагрудном кармане рубашки. Он понимал, что уже совсем близко к тому с чего все началось.

Внезапно Зал наполнился пронзительным скрипом, сменившимся оглушительным грохотом, тотчас отозвавшимся многократным эхом. Инстинктивно оглядываясь к источнику шума, профессор понял, что его спутник не был столь сентиментален и от того, не отягощая себя различными знаниями-пониманиями, старик уже успел сорвать трухлявую доску с ближайшего ящика.

Спустя короткий миг, испещренная царапинами и морщинами рука француза выудила из образовавшейся дыры странный предмет, чем-то напоминавшей кухонный венчик. Связанная из нескольких коротких, с расщепленными с одной края и туго затянутыми, черной бечёвкой с другой стороны костями неведомого животного кисть, тотчас произвела должный эффект на старика. Скривив гримасу отвращения, он отбросили находку назад, даже не думая заботиться о бережности и вновь погрузил руку в ящик.

Для следующего артефакта, французу пришлось изрядно потрудиться, ведь спустя несколько секунд и симфонию натуженных всхлипываний, под приглушенным светом залы появился весьма увесистый фолиант. Для того, что бы удержать древнюю книгу в руках, мужчине пришлось перехватить ее второй рукой. Впрочем, равно как и к предыдущей реликвии, к этой находке старик не испытывал никакого интереса и уже планировал отправить ее под ноги, когда наконец профессор, пришедший в себя, выхватил книгу из рук старика.

Черная обложка старинной книги, которой как предположил профессор должно быть не менее нескольких тысяч лет, была выполнена из давно загрубевшей кожи. Обложка не шла ни в какое сравнение с искусно написанными и сшитыми церковными фолиантами, нет производство этой книги было грубым, рубленным. Открыв первый разворот, историк приметил, что несмотря на внушительную толщину, по меркам современных бумажных изданий способного вместить в себя не одну сотню страниц, эта книга был много меньше. Такая же стеганная кожа, что служила обложкой, представляла собой листы, от того, как показалось Ивану вся книга была не больше ста страниц-полотен.

На страницах почерневшей кожи с трудом, но все же виднелись очертания каких-то рисунков, перемежающихся с редкими письменами. Присмотревшись Иван понял, что это не столько письмо, сколько начертание иероглифов о происхождении которых ему не было известно ничего. Впрочем, ему не было известно ничего и о самих рисунках. Аккуратно, с трудом удерживая весомый реликт на руках, каждый раз содрогаясь от звука падения очередного древнего артефакта, отправленного на пол стариком, профессор просмотрел несколько страниц, окончательно убеждаясь, что он понятия не имеет, к мифологии какого народа принадлежат сцены запечатленные в коже. В том, что это часть чьей-то мифологии он нисколько не сомневался, персонажи на которых сейчас смотрел Южин, представляли собой антропоморфных зверей, то и дело вступающих в схватки, одаривающих друг друга подношениями, порождающих свет и тьму.