Владимир Фриче – Поэзия кошмаров и ужаса (страница 21)
С течением времени указанные социальные факторы давали себя чувствовать все острее, все более подчиняли себе психику и творчество писателей, связанных с известными группами общества, и тогда мотивы и настроение «Цветов зла» приняли все более массовый характер, легли в основу целого широкого течения в новейшем искусстве.
При объяснении творчества отдельных модернистов, возрождавших с новыми подробностями старую кошмарную поэзию, надо, строго говоря, считаться со всеми выше указанными социальными факторами, но так как в каждом отдельном случае особую роль играл какой-нибудь один из них – например в одном случае главным образом принадлежность к вытесняемому или принижаемому классу, в другом – преимущественно обстановка большого города, и т. д., то можно творчество отдельных писателей приурочить также к отдельным указанным социальным факторам, тем более что тогда яснее выступит связь между их настроением и образами с одной стороны и социальными условиями с другой.
По мере развития капитализма оттеснялись назад классы старого общества – и прежде всего – как во Франции – дворянство.
Потомки старой знати низвергались в ряды богемы, подвергались беспощадной нивелировке новых общественных отношений.
Не признавая воцарившееся буржуазно-демократическое общество, живя всем своим существом в прошлом, последыши аристократии были, естественно, склонны смотреть на жизнь вообще, как на мрачную фантасмагорию.
Они и возродили старую поэзию ужаса и кошмаров.
К этой группе «последних» аристократов принадлежать Барбе д’Оревильи и Вилье де Лилль-Адан.
В жилах Барбе д’Оревильи текла кровь древних нормандских феодалов и бурбонской династии, правда, перемешанная с кровью мужиков, но мужиков консервативных, приверженных к аристократии, крестьян Бретани. О нем можно вполне сказать те слова, которыми он сам определил одну из своих героинь: он был потомком «праздных аристократий и вымирающих монархий».
Страстный поклонник гонителей демократии, черных реакционеров начала XIX в., Бональда и Деместра – этих prophetes du passe – Барбе д’Оревильи был не менее страстным врагом демократического XIX в., – «дела и творцов» которого он пытался подвергнуть разгрому[152].
Подобно Бодлеру, он видел высший тип человека в праздном «денди»[153] и, как истый денди, он однажды только выступил перед «чернью», именно для того, чтобы «поиздеваться» над ней.
Барбе д’Оревильи участвовал (если только позволительно в данном случае так выразиться) в революционном движении 48-го года не на стороне прогрессивных элементов общества[154], а в качестве реакционера, как председатель консервативного союза католических рабочих. Он явился на первое и единственное заседание в сопровождении священника, которого пролетарии – как они ни были консервативны, – встретили озлобленными криками: «Долой иезуитов».
Тогда Барбе д’Оревильи поднялся со своего председательского кресла и произнес следующую краткую, но выразительную речь:
«Господа! Я очень жалею, что в моем распоряжении нет военной силы, чтобы заставить вас замолчать. Так как я не желаю, чтобы здесь победа осталась за крикунами, то объявляю заседание закрытым».
Как видно – Барбе д’Оревильи так же, как и Бодлер, считал прирожденными руководителями общества, единственными людьми, достойными «уважения»: священника, воина и поэта.
Воображение Барбе д’Оревильи жило преимущественно в «героической» эпохе «шуанов», воевавших с революционной демократией во имя сохранения «старого порядка», и из этой эпохи он написал ряд романов («Lensorcelee», «Le Chevalier des Touches»). Он и на современную жизнь смотрел, в сущности, глазами воинствующего «шуана», для которого существовал только мир древней родовитой аристократии.
В своих «Дьявольских ликах» («Les Diaboliques») Барбе д’Оревильи описывает преимущественно городки, лежащие в стороне от большой дороги истории, где еще безраздельно царит аристократия, где господствуют старые, дворянские традиции.
Таков, например городок, изображенный в рассказе «Изнанка одной партии в вист». Сюда собралась со всех концов страны, «теснимая дерзкой буржуазией», старая знать. Потомки знатных фамилий держатся особняком, принимают только «равных», а девицы предпочитают лучше захиреть в безбрачии, чем выйти за человека, предки которого «подавали их предкам тарелки».
Между тем как на арене жизни дворянство давно побеждено буржуазией, здесь «демаркационная линия между благородными и знатью была так глубока, что никакая борьба разночинцев против знати не была возможна».
Особенной славой пользовался в этом «последнем дворянском городке» салон баронессы Маскранни. Здесь еще царят добрые, старые нравы и обычаи; здесь нашло себе приют «старинное красноречие, вынужденное эмигрировать перед деловым и утилитарным духом времени», а беседа не носила здесь характера «монологов»: «Ничто не напоминало журнальных статей или политических речей, этих вульгарных форм мысли, излюбленных XIX веком».
Обитатели этих дворянских гнезд, обреченных на вымирание, живут обыкновенно традициями абсолютной монархии (как в рассказе «Счастье в преступлении») и являются обыкновенно plus royalistes, que le roi meme.
Герои Барбе д’Оревильи принадлежат в большинстве случаев к старым, вымирающим аристократическим фамилиям, гордо и высокомерно доживающим свой век среди пошлых мещан.
Герцогиня Сьерра-Леоне – «последняя» из рода Турре-Кремата, а муж ее придерживается ультра-феодальных обычаев, «более феодальных даже, чем феодален его древний замок» («Месть женщины»). Графиня Савинии, вышедшая из старого, знатного рода, отличается крайней бледностью и худобой, точно говорящими: «Я побеждена, как и мой род. Я гибну, но – вас я презираю» («Счастье в преступлении»).
Психика этих «последних» дворян носит ярко выраженный классовый отпечаток.
Выше счастья, выше жизни для них – честь.
Когда графиня Савинии узнает, что отравлена мужем, она проникается к нему страшной ненавистью, готова «вырвать у него сердце», но просит врача скрыть его преступление, дабы не пало позорное пятно на репутацию благородного дворянства. Когда герцог Сьерра-Леоне убил любовника жены, последняя не отнимает у него жизни, а становится трехфранковой уличной проституткой и прибивает к дверям квартиры, всегда освещенным светом канделябров, свою визитную карточку с – полным герцогским титулом.
Рядом с честью – любовь как страсть – этот, по словам Ницше, продукт аристократической культуры, изобретенный трубадурами[155].
Герои Барбе д’Оревильи отдаются любви всецело, не останавливаясь и перед преступлением («Счастье в преступлении»), порою предпочитают платоническое томление, как менее «вульгарное» (Герцогиня Сьерра де Леоне и дон Эстебан «набожный, как португальский рыцарь времен Альбукерки»), и чтобы иметь возможность всецело отдаться своей страсти, не желают иметь детей (граф и вторая графиня Савинии), а если дети сверх ожидания родятся, то они их просто насильственно устраняют.
(Каркоэль и графиня Стассевиль в «Изнанке одной партии в вист»).
Этот своеобразный мир, все более оттесняемый развитием жизни, находится под несомненным владычеством – дьявола. Герои Барбе д’Оревильи – одержимы «князем тьмы». Все они – «дьявольские лики».
Граф Савинии принимают свою возлюбленную в дом в качестве служанки, позволяет ей отравить жену – чернилами и, женившись на преступнице, испытывает высочайшее блаженство. Герцог Сьерра-Леоне застает жену в нежном tete-a-tete с ее любовником, подзывает двух негров, которые набрасывают ему на шею лассо, так что задушенная голова его падает к ней на колени, затем вырезает его сердце и в присутствии жены бросает его на съедение псам. Шотландский дворянин Каркоэль вступает в связь одновременно с графиней Стассевиль и ее дочерью и отравляет обеих при помощи ядовитого перстня, а графиня де Стассевиль заживо зарывает ребенка от этой связи в жардиньерке с сиренью, постоянно носит у пояса букет из этих цветов, со сладострастным упоением вдыхая их аромат, и даже – жует их лепестки.
Все эти «последние» аристократы, вытесняемые из жизни, – «дети сатаны»[156].
И даже добрый Бог превращается в глазах Барбе д’Оревильи в беспощадно строгое и неумолимое – скорее злое – начало.
В романе «Le pretre marie»
«Весь таинственный ужас Средних веков носится над этой книгой, – говорит Гюисманс в романе «А rebours». – Магия перемешивается с религией, колдовство с молитвой. Эти сцены точно написаны постящимся аскетом-монахом в бреду».
Не менее Барбе д’Оревильи ненавидел современное буржуазное общество Вилье де Лилль-Адан, род которого теряется в сумерках X в. Он не переставал преследовать его насмешкой и иронией, чуждыми более мрачному и «демоническому» автору «Дьявольских ликов».