Владимир Фриче – Поэзия кошмаров и ужаса (страница 2)

Распространенность в Средние века представления о дьяволе как комическом лице доказывается убедительно следующим фактом.

Одна группа чертей носила во Франции название Helequin (к их числу принадлежит вышеупомянутый черт-весельчак из поэмы XIII в.). Этот дьявол-шутник зашел и в Италию, где он получил название Alichino (один из комических дьяволов в XXI песне дантовского «Ада»). Слово «Helequin» звучало также Herlequin, а на парижском арго – Harlequin.

Как видно, знаменитый Арлекин, главный герой импровизированной комедии или commedia dell’arte, смешивший своими шутками и выходками столько поколений, восходит по прямой линии к черту[14].

Да и как было не смеяться над дьяволом и его темной ратью вассалов, если они обыкновенно отличались непроходимой глупостью? Кто не надувал черта? Студенты, горожане, Вергилий – черт всегда остается в дураках. Он строит мост через реку с условием, что первый, кто по нем пройдет, будет принадлежать ему, а горожане пускают первой собаку. Он читает студентам лекции о магии, причем последний, кто покинет аудиторию, будет его собственностью, а студент, который после всех уходит из комнаты, указывает на свою тень. Черт объясняет Вергилию тайны колдования в награду за то, что тот освободил его из заколдованной дыры, а когда поэт постиг интересовавшие его вопросы, он прикидывается удивленным, как мог дьявол поместиться в такой небольшой дыре; черт по глупости лезет в нее, чтобы продемонстрировать ему наглядно такую возможность, Вергилий захлопывает крышку и преспокойно продолжает свой путь.

Благодушие средневекового человека наглядно сказалось и в том, что он верил в существование не только, так сказать, нейтральных духов, ни злых, ни добрых – Данте поместил их в преддверии ада, – но и целой плеяды прямо добрых чертей. Сохранилось немало легенд о том, как они помогали людям, особенно если последние оказали им какую-нибудь услугу.

Даже сам верховный жрец зла, князь тьмы, не был лишен добрых «христианских» чувств. Средневековые богословы много и долго спорили о том, может ли Сатана спастись, если почувствует раскаяние, и хотя вопрос был в конце концов решен в том смысле, что дьявол раскаяться не может, на то он дьявол, все же самая дискуссия очень характерна для благодушного взгляда средневековых людей на врага человеческого. В староанглийской поэме «The develes parlament» Люцифер хочет помешать Христу увести из ада грешников, а когда все его усилия оказываются тщетными, то он и сам изъявляет желание быть спасенным.

В высшей степени характерно для уравновешенного настроения средневекового общества его отношение к ведьмам.

Конечно, уже Средние века верили в существование одержимых дьяволом женщин, сеятельниц зла и несчастий. И однако – Средние века не знали преследования ведьм как массового явления, как социальной эпидемии, как социального безумия. Эта печальная и позорная болезнь относится к временам более просвещенным, более близким к нам, к концу XV в. и к XVI столетию[15].

Передовые церковные писатели XII и XIII в. (Фома Аквинат, впрочем, стоит уже на другой точке зрения) неустанно доказывали, что все россказни о шабаше – не более как бред больных экзальтированных женщин, не стоящий никакого доверия.

И на такой же трезвой и гуманной точке зрения стояла и светская власть.

В одном из «капитулов» Карла Великого (начало IX в.) говорится ясно и определенно, что вера в ведьм – языческий предрассудок, что люди, разделяющие его, находятся под наваждением дьявола, и что тот, кто будет сжигать ведьм, заслуживает смертной казни. Аналогичное постановление издал в XII в. венгерский король Коломан, запрещая преследовать ведьм на том основании, что вера в их существование не более как предрассудок.

Наиболее богатым источником ужаса было для средневекового человека, вне всякого сомнения, распространенное церковью учение о загробных муках, о сумрачном граде скорби и скрежета, citta dolente, как выражался Данте. С каким-то сладострастным упоением разрисовывало воображение набожных монахов картину пыток и мук осужденных, страдания della perduta gente. Такой жестокой тенденцией отличалось в особенности «Видение Тундаля», «Visio Tungdali».

Надо, однако, принять во внимание, что эти «видения» о загробном мире, эти хождения по мукам преследовали обыкновенно или моральнопедагогическую или же партийно-политическую цель, и потому преднамеренно сгущают краски, преднамеренно нагромождают ужасы.

Но и это сумрачное представление отнюдь не наполняло сердце средневекового человека безнадежным отчаянием.

Пусть над вратами зловещего ада красуется надпись:

Lasciate ogni speranza voi doentrate. (Оставь надежду всяк сюда входящий).

Скитаясь по граду слез и пыток с Данте, Вергилий рассказывает ему (IV песнь):

Я был внове в сих местах Когда нисшел венчанный Победитель, Неся одержанной победы стяг. И взят был им отсюда Прародитель С ним Авель, Ной и давший нам закон Пророк. Был Авраам, был царь Давид спасен И много прочих.

В одной немецкой мистерии св. Николай спасает таким образом даже душу такой грешницы, как папесса Иоанна[16], и когда дьяволы хотят отстоять свою добычу, то сопровождающий святого архангел Михаил преспокойно разгоняет их своим светозарным мечом.

Рядом с адом церковь поставила к тому же чистилище и рай, а такая концепция давала перевес светлым чаяниям и надеждам над страхом и отчаянием. Она не позволяла смотреть на жизнь как на душераздирающую трагедию, полную ужаса и мрака.

Не трагедией, а именно комедией озаглавил Данте свою – по отзывам потомства, «божественную» – поэму, этот итог и синтез всей средневековой культуры.

В письме к Кан Гранде делла Скала Данте (или кто-либо из его поклонников, проникнутых его духом) объяснил следующим образом происхождение этого странного заглавия, на первый взгляд так плохо гармонирующего с сюжетом «хождения по мукам»:

«Комедия есть род повествования… отличающийся от трагедии тем, что начало последней внушает спокойствие и удивление, а конец ее полон ужаса и страха, тогда как комедия начинается сурово, а кончается счастливо. Отсюда ясно, что произведение, о котором идет речь, должно называться комедией. В начале его сюжет страшен и ужасен (именно – Ад), а в конце полон счастья и радости (именно – Рай)».

Первая часть дантовской трилогии, Ад, производит, без сомнения, впечатление чудовищного кошмара.

Полна ужаса внешняя обстановка – эти кровавые потоки, озера из кипящей смолы, зловонные рвы, охваченные пламенем адские замки, пустыни, сжигаемые огненным дождем, навеки застывшие ледяные поля. Ужас навевают утонченно-страшные пытки, которым подвергаются осужденные, несущиеся в вихре урагана, стоящие головой вниз в грязных ямах, сгибающиеся под тяжестью свинцовых ряс, замурованные в горящих гробах, раздираемые когтями чудовищных демонов. Полны ужаса образы адских привратников и прислужников – эти великаны, фурии, герионы, все эти образы, похожие на порождения больного воображения. Ужасом обвеяны, наконец, отдельные эпизоды скорбного хождения Данте по адским кругам, где «в воздухе беззвездном разносятся и плач, и крик, и стон нестройных мук».

Среди этих эпизодов есть один, при чтении которого леденела кровь в жилах еще отдаленнейшего потомства, один, гипнотизировавший своей беспредельно мрачной поэзией умы еще позднейших поэтов и художников. То рассказ графа Уголино о том, как его заперли вместе с детьми в «Башне голода», как он видел своими глазами муки умирающих сыновей, и как, не в силах превозмочь голод, он питался их мясом:

Проснулись мы: вот час приходит Когда нам в башню приносили хлеб. Вдруг слышу: сверху забивают склеп Ужасной башни: я взглянул с тоской В лицо детей, безмолвен и свиреп. Два дня молчали мы в темнице мертвой, Но только день лишь наступил четвертый Мой Гаддо пал к ногам моим стеня: «Да помоги ж, отец мой!», и простертый Тут умер он. И как ты зришь меня Так видел я: все друг за другом вскоре От пятого и до шестого дня Попадали. Ослепну в, на просторе Бродил я три дня, мертвых звал детей. Потом – но голод был сильней, чем горе!

И эта мрачная эпопея пыток и казней, кошмарных образов и ужасных сцен завершается гигантской страшной фигурой «князя тьмы».

При виде него Данте онемел от ужаса, кровь заледенела в жилах, и сердце перестало биться. Дьявол был так велик, что его длань была безмерно больше гиганта. Три страшных лика венчали его колоссальное туловище:

Шесть грозных крыл Над каждым ликом по два выходили. Бесперые на крылья походили Нетопыря. Так ими он махал, Что из под них три ветра бурей выли. Как мялами он в каждом рте глубоком Дробил в зубах по грешнику зараз, Казня троих в мучении жестоком.

И однако, как ни мрачен дантовский ад, даже его сумрачные очертания золотит луч надежды.

Данте ходит по адским кругам не один, а в сопровождении Вергилия, «учителя и вождя», maestro е duca, олицетворяющего светское знание, человеческий разум, а за его плечами явственно чувствуется чье-то еще более могущественное влияние, влияние той, что звалась на земле Беатриче, а потом стала светлым ангелом.

Данте узнает об этом от самого же Вергилия. Вергилий рассказывает заблудившемуся в «темном лесу» жизни, nella selva oscura, как с неба к нему явилась вестница прекрасная, обеспокоенная судьбой бедного, сбившегося с пути друга, и попросила его принять в нем участие: