Владимир Федоров – Сезон зверя (страница 43)

Какое-то время они шли молча, а потом Верка решилась:

– А вопрос не по геологии можно? – Все еще находясь под впечатлением утреннего рассказа Карпыча о медвежьей мести, а к тому же не забыв увиденное накануне «сражение» Полковника, она не могла не завести о нем разговор. – Игорь Ильич, – обратилась Верка, подстраиваясь под шаг геолога, – а откуда у Карпыча эта полководческая мания? Он что, раньше военным был?

– Никогда. Правда, в детстве очень мечтал им стать. Видимо, это и прорывается. А вообще, как это ни странно, Верочка, он в первой своей, незапойной еще, жизни был представителем самой мирной профессии – бухгалтером.

– Бухгалтером?! – удивилась она.

– Да-да, причем довольно крупным финансистом какого-то большого рудника «Дальстроя», то есть нашего северо-восточного управления Гулага. Раньше, когда подопьет, любил рассказывать, как деньги портфелями получал, а на материк, мол, ездил только в кожаном реглане. Ну а потом, как сам говорил, осмелел шибко и погорел на анекдоте. Схлопотал пять лет и запрет занимать руководящие должности. Так и покатился под гору. Сломали человека. А теперь уж и не отремонтировать. Представляешь, он четырнадцать лет подряд после каждого сезона собирается съездить домой в Иркутск. И только раза два доехал до Якутска, а обычно в Северомайском порту свои путешествия и заканчивает! Сначала пропивает деньги, потом билеты. Четырнадцать лет подряд!

– Да-а, бедолага, – протянула Верка. – Так он, говорите, из Иркутска?

– Оттуда. Там у него до сих пор две сестры живут.

– А я ведь тоже оттуда. Давайте я его осенью с собой увезу. Деньги до самого дома давать не буду, билеты у себя подержу.

– Попробуй, – согласился Белявский, – но только такие попытки уже были. Двое студентов с собой его повезли, постригли-помыли, приодели как положено. И в Якутске-то всего два часа надо было между рейсами переждать, а он попросил у них гривенник – кваску попить – вышел и больше не вернулся. А через три дня мне телеграмма в партию: «Срочно вышлите двести на билет Северомайск. Целую, Карпыч».

– Да, тяжелый случай. Но я все-таки попробую.

– Попробуй-попробуй, дело святое, вдруг и получится… Да, искалечили мужику жизнь ни за понюшку табаку, – вздохнул снова Белявский.

– Как я посмотрю, – вздохнула и Верка, – у вас тут, в кого из геологов пальцем ни ткни, – или сосланный, или отсидевший, или, как вы, по «настоятельной рекомендации». Такие места красивые, тайга, горы, простор такой, свобода такая, а люди все подневольные, пример даже взять не с кого…

– Такое время нам досталось, Вера Васильевна. Как говорится, Отечество не выбирают, в нем живут и умирают. Вот мы и умираем: кто быстро, а кто постепенно. – Он остановился, повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза. – Но были в этих краях и другие времена, другие люди были. Триста, двести, сто лет назад, но были. И дела они великие делали, и души у них были великие. Мы вот думаем, что далеко вперед от них ушли, что мы такие развитые, тонкие, чуткие, чувствительные такие, а на самом деле чувства наши и помыслы в подметки им не годятся! Возьми, к примеру, тех же Прончищевых! – В Белявском вновь заговорил историк, а Верка кивнула головой, сделав вид, что слышала эту фамилию. Он продолжил: – Два с половиной века уже лежат в одной могиле в устье Оленька, с 1737 года. Василий – командир отряда Великой Северной экспедиции Беринга, а шли туда, между прочим, только самые отчаянные добровольцы, «птенцы» Петра Великого. Мария – просто жена. Дворянка, к слову сказать. И тоже по своей воле пошла за ним из Питера через всю Россию, на край света, в полную неизвестность. Как уж сумела уговорить в Якутске Беринга нарушить строжайший устав и взять ее на корабль – одному Богу известно! И этот крошечный деревянный кораблик, без всяких карт, которых тогда на северную часть России просто не было, пошел покорять Ледовитый океан, искать проход из Лены в Обь. И забрался в такие льды и широты, куда сегодня атомные ледоколы не всегда пробиваются. Чудом вернулись в Оленек, и там, на входе в реку, умер Василий – надорвал себя непосильными вахтами, сутками стоял на ледяном ветру и холоде, никому не отдавал штурвал. Похоронили его в устье реки, а через неделю умерла Мария. Без всяких болезней. От потерянной любви умерла. Не знаю как ты, а я что-то не помню, чтобы в наше время молодая женщина вот так умерла после смерти мужа. А мы говорим – мы тоньше, лучше… – Белявский запальчиво махнул рукой. – Были люди! Были! Черский, рядом с хребтом которого мы сейчас топчемся и которого собственная жена в этом хребте похоронила. Седов, который шел на Северный полюс с запасом еды в один конец. Толль, который погиб, пытаясь найти ту самую Землю Санникова, что так красиво описал твой Обручев. Дежнев, которого жена ждала в Якутске из похода 20 лет и умерла, не дождавшись! Были настоящие люди! – Он остановился и уже тише добавил: – Извини, распалился я. Но за державу обидно. Извели ее, измельчили, сделали нас такими вот пришибленными карликами.

– Да никакие вы не карлики, вы очень хорошие люди, настоящие геологи, – попыталась успокоить Белявского Верка. – Особенно вы, Игорь Ильич…

Возвращаясь из своего маршрута, Валерка и Вадим еще издали услышали взрывы на перевале.

– Вертушка была, мужикам взрывчатку закинули, – озвучил нехитрое умозаключение студент.

– Ага, простой наверстывают, – согласился Вадим. – У них же сдельщина, а скоро наряды по концу месяца закрывать надо…

– Небось, до ночи вкалывать будут, – предположил Валерка.

– А куда им деться, объемы делать надо.

Валерка внимательно посмотрел на перевал, будто попытался разглядеть там невидимых горняков, и тут в голове его блеснула, как показалось, интересная мысль. Он повернулся к Диметилу и предложил:

– Слышь, Вадим, давай завернем к мужикам.

– А зачем? Крюк-то немалый, да еще в гору.

– Мысль одна охотничья в мозгу возникла. Неплохо бы с Петровичем по этому поводу перетолковать.

– Ну, коли уж так надо, – не стал возражать Вадим, – завернем. Чайку пошвыркаем. – И занятый внутренне чем-то своим, даже не поинтересовался, что за мысль пришла в голову студенту.

Увидев подошедших геологов, Тамерлан с Полковником вылезли из канавы, оживили едва тлевший костерок, повесили на таган промятый алюминиевый чайник, которому, видимо, не раз доставалось по бокам отлетавшими после взрывов камнями.

– Слышь, Петрович, – не вытерпел и сразу приступил к делу Валерка, – а почему бы нам не попытаться рогачей прямо на участке работ поискать? Пока мы с маршрутами понизу шастаем, они, может быть, наверху стадами по водоразделам ходят. Конечно, в те дни, когда вы не взрываете.

«Какие там могут быть бараны?» – хотел было отмахнуться Тамерлан, но внезапно его осенило, как можно будет использовать такую «охоту», и он произнес вслух совсем другое:

– А че бы не попробовать? Можно и попробовать. Вам-то нельзя с маршрутов сходить, а я, пока Карпыч шпуры заряжает, могу сбегать на вершинку-другую.

Вечером в столовой начальник отряда одобрил новую «баранью стратегию»: не повезло с рогачами на петле, вдруг повезет здесь. Удача – дама капризная. Да и медвежатина не вечная.

Зденек после ужина опять долго возился со своими пакетиками – улов его сегодня оказался рекордным по количеству, и чех, несмотря на усталость, весь внутренне светился. Эта же усталость гнала в палатку Верку, но, видя, в каком настроении пребывает Зденек, она решила использовать ситуацию и вытянуть из него еще какую-нибудь историю. Ведь он же у них не до конца сезона, скоро уедет и не от кого больше будет ей слушать «сказки». Верка подсела поближе, с нарочитым интересом глянула на уже примелькавшихся ей желтушек и сумела так похвалить их, что это прозвучало вполне искренне. Сердце Зденека растопилось почти окончательно, а Верка еще подлила масла в огонь:

– А у вас, в Чехии, есть какие-то легенды о бабочках?

– О, конечно! – Зденек улыбнулся и поправил пальцем очки на переносице, подтолкнув их вверх. А Верка подумала, что он почему-то всегда так делает, когда чем-то очень доволен.

– Конечно, – еще раз повторил он, – особенно в Праге. Это очень старинный город, где живет много всяких легенд. Кстати, и наши с вами оборотни там присутствуют. В виде… котов! – Зденек заулыбался еще сильнее: – Почему-то чехи еще со Средневековья считали, что каждый черный кот в семь лет обязательно превращается в черта. Представляете, как жилось этим бедным животным во времена инквизиции, да и в более поздние тоже. Думаю, никто из них не дотягивал до семи лет. И в нынешнее время их не особенно жалуют. Так что ваша песенка «Черный кот» у нас в Праге значительно актуальнее, чем в родной России!

Верка тоже заулыбалась и вернула разговор в начальное русло:

– Ну а бабочки? Среди них оборотни бывают?

– Конечно, – опять повторил свое утверждение Зденек, – и даже очень очаровательные.

– Это как? – уточнила Верка.

– Пошло все это с короля Владислава II Ягеллона, который правил в Праге в начале шестнадцатого столетия, – начал неторопливо излагать Зденек, одновременно упаковывая своих желтушек. – Он вообще был личностью неординарной, увлекался звездами, астрологией, даже приказал пристроить к дворцу специальную башню со смотровой площадкой, с которой наблюдал за ночным небом. Он же первым из чешских, а может, и вообще европейских королей стал собирать со всего мира разные диковины, превратив едва ли не треть своего дворца в настоящий музей реликвий. Привезли ему и одну большую красивую бабочку из таинственных и недоступных джунглей Амазонии – у меня сейчас такие дома в рамах на стенах висят, вместо картин.