Владимир Федоров – Сезон зверя (страница 18)

По-хозяйски прошагав еще раз вдоль вытянувшейся по-над яром целой цепочки палаток, Белявский остался доволен. Конечно, можно было бы обойтись и меньшим числом этих летних геологических домов, но полевой сезон – вещь тонкая. Когда крошечная горстка людей заброшена на несколько месяцев куда-то к черту на кулички и совсем не для приятного времяпрепровождения, а для тяжелого и порой нервного, опасного труда, то не надо с самого начала вносить в нее какие-то напряжения. Это знает любой начальник-геолог, тем более такой опытный, как он, оставивший за спиной уже двадцать пять сезонов. Пусть каждый устраивается, как и с кем ему хочется. Вот и нынче целых семь палаток поставить пришлось. Студентке, понятное дело, отдельную надо, не будет же жить вместе с мужиками. Тамерлан тоже сроду ни с кем не жил. Полковник – всегда только со своей Найдой, так в обнимку и спят. Правда, решили, что он будет иногда по необходимости Афанасия на постой принимать. По двое поселились только студент с чехом да сам Белявский с Вадимом. Еще две палатки – под продуктовый склад и взрывчатку…

– Что, Ильич, смотр делаешь? – откинув брезентовое полотнище, высунулся наружу сияющий Полковник, все еще не верящий в свое чудесное избавление и перемещение из холодной и смрадной камеры в зазеленевший таежный рай. Он еще с вечера, впервые за последний месяц наевшись до отвала, но так и не напившись всласть густого ароматного чая, уже булькающего в горле, первым делом старательно побрился. Потом, как мог, обмылся в ручье, переоделся в новые брезентовые штаны и штормовку с капюшоном. Обустроился в палатке, установил по всем правилам маленькую железную печурку. И снова вернулся с кружкой к костру. Насыпал с горой и поставил рядом на бревно миску галет. Найда примостилась рядом. Когда они легли спать, не слышал никто. Но сегодня, буквально наутро, Белявскому показалось, что щеки Карпыча заметно порозовели и даже часть глубоких морщин на его лбу, напоминающем меха старой гармошки, как будто успела немного разгладиться. «Вот жизнь у человека… – задумался, глядя на Полковника Белявский. – Классический бич в классической расшифровке этого слова – бывший интеллигентный человек… Сам себя сгубил… А ведь до сих пор руки золотые, да и голова никогда пустой не была…»

– Смотр, говорю, Ильич, делаешь? – напомнил о себе Полковник.

– Да, смотр, в некотором роде, – откликнулся Белявский. – Вот, думаю, Карпыч, если кто с вертушки на нас глянет, может подумать, что приличная партия стоит, а не отряд из восьми человек…

– Эт точняк, – согласился Полковник. – Зато по-барски, без стеснений. Правда, Найда? – Он потрепал за ушами вынырнувшую из палатки собаку. Та, словно соглашаясь, довольно тявкнула.

– И место как будто неплохое.

– Да, тут уж паводком не зальет. А бывало дело – плавали. Не, по всем статьям – чистейший минерал! – добавил Полковник в конце свою любимую присказку, которую он применял как высшую форму восхищения. И в порыве чувств добавил: – Спасибо тебе, Ильич, за вчерашнее! Век не забуду! Отработаю! Век помнить…

– Не стоит, Карпыч, мы же свои люди, – остановил его Белявский, подумав о том, что с годами жесткая северная жизнь и из него самого, отпрыска древнего аристократического рода, интеллигентного молодого человека сделала расчетливого и даже циничного прагматика. Знала бы его бедная мама, за что ее сыночка так благодарит этот опустившийся, но искренний человек… Столь эффектная и благородная операция по спасению Полковника была смоделирована им заранее. Выдав Карпычу аванс, который был просто обязан выдать перед полем по договору, Белявский прекрасно понимал, что Полковник сразу же запьет и бесследно канет на неделю-другую в каких-нибудь поселковых бичевнях. Отыскать его там, понятное дело, будет практически невозможно. А терять такого промывальщика в нынешнем сезоне никак нельзя. Поэтому Белявский принял превентивные меры. Он просто позвонил начальнику райотдела, своему хорошему знакомому, и попросил в первый же вечер упрятать Полковника сотоварищи в КПЗ, а уж найти причину для ареста бичей милиционерам труда не составило. Сразу же договорились и о том, что на третий день утром, перед самым вылетом, состоится «спасение» заблудшего.

«Конечно, грех на душу взял, – вздохнул про себя Белявский, глядя куда-то поверх Карпыча. – Прости, прости меня, мама, царство тебе Небесное… Но ведь для его же, в конце концов, пользы. Хоть полгода человеком побудет, поест вдоволь, с нормальными людьми пообщается. А вдруг к осени и завяжет с бичевской жизнью… Нет, не завяжет, наверное, раз за столько лет не завязал…»

Разгоняя невеселые думы, он тряхнул головой, изобразил на лице улыбку, повернулся к Полковнику:

– Как думаешь, старейшина, народ уже полностью обустроился? К празднованию Дня полевика готов?

– Не знаю, как другие, а мы с Найдой свой марафет еще вчера навели. А сегодня так, бархоткой прошлись. Еще и студентке помогли с печкой и нарами. Взрывчатку – сам посылал – в складу уложили. Думаю, и остальным целого дня вполне хватило.

– Ну, тогда кличь команду к костру. Там у Веры Васильевны, по-моему, ужин поспел. А я пока пойду кое-что выну из своего спецфонда.

Белявский зашел в палатку, раскрыл вьючный ящик, достал бутылку спирта, еще одну – пустую, прихватил кружку и направился к ручью – разводить.

Через пять минут весь наличный состав отряда был уже в импровизированной столовой под открытым небом. Поочередно подойдя к распечатавшей дежурство по кухне студентке и получив в свою миску по паре увесистых черпаков макарон, щедро заправленных тушенкой, все расселись кто на что – ствол поваленного тополя, напиленные на дрова чурбаки, пустые пока ящики из-под проб.

Зденек вышел из своей палатки с каким-то иностранным фотоаппаратом и объявил:

– Этот исторический момент надо зафиксировать. Прошу всех оставаться на местах. – Он несколько раз нажал на кнопку затвора, и каждый раз камера, загудев, сама перематывала кадры.

– Вот это техника, – присвистнул Полковник, – чистейший минерал!

– Небось, японский аппарат? – предположил Диметил.

– Японский, – подтвердил Зденек, – фирмы «Минольта». Полный автомат, только заряжай пленку и кнопку нажимай.

– И экспозицию сам определяет? – продолжал интересоваться Вадим, явно неравнодушный к фототехнике.

– Сам. Полностью. Как у нас говорят, камера для дураков, – усмехнулся Зденек.

– Да зато не дураки делали, – оценил Белявский.

– Ну и башковитые же эти япошки! – восхищенно подтвердил Полковник и повернулся к Диметилу: – А ты что свой «Зенит» не достаешь?

– Время еще не настало, – отмахнулся Вадим. – Чего тут в долине снимать? Вот пойдем в горы, тогда другое дело…

– Ну что ж, господа фотографы, – обратился ко всем Белявский, – давайте перейдем от ритуальных фотосъемок непосредственно к празднику. Прошу зачехлить камеры, дабы в них не попало чего-нибудь лишнего. – И начал лично обходить всех, разливая спирт в подставленные кружки.

Верка заикнулась было, что, мол, не пьет, но начальник, не дослушав, произнес только одно слово «традиция» и чуть-чуть плеснул ей на дно. Зато стоящему рядом Тамерлану набулькал почти половину видавшей виды почерневшей алюминиевой посудины. Не обидел и остальных. Вылив остатки себе, обратился к каюру:

– Ну, Афанасий Егорович, давай корми своих духов, мы же на твоей земле.

Довольно блеснув раскосыми глазами, каюр подошел к догорающему костру, опустился на одно колено, что-то негромко пробормотал по-якутски и чуть плеснул в огонь из своей кружки. Мгновенно ожив, пламя метнулось вверх.

Уже знавший этот обряд, Белявский прокомментировал:

– Хорошая примета. – Подождал, пока Афанасий вернется на место, и продолжил: – Что же, друзья-коллеги, как говорят в таких случаях, разрешите поздравить вас с открытием полевого сезона. Пусть он будет для всех нас счастливым и удачным!

Восемь кружек, загремев боками, сошлись в одной точке.

Верка, морщась, тоже проглотила свою порцию и тут же стала торопливо заедать. Выросшая в деревне, она к своим девятнадцати годам, конечно же, попробовала уже и бражку, и самогон, и привозную водку, которую в их местах издавна называли казенкой, но удовольствия от них не получала и никогда больше одной стопки не пила. Вот и теперь, увидев, что Белявский потянулся за второй бутылкой, перевернула свою кружку донышком вверх и поставила рядом на ящик. Начальник отряда, заметив этот жест, не стал настаивать и поделил первую половину бутылки между мужчинами. Скользнул по всем оценивающим взглядом и произнес:

– Думаю, второй тост мы предоставим нашему зарубежному чехословацкому гостю.

– Спасибо! – Зденек поднялся, обвел взором горы, счастливо улыбнулся. – Даже и не верится, что сюда попал. Спасибо вам за то, что взяли с собой! Я очень рад, что в этих местах живут не только очень редкие бабочки, но и очень редкие люди. Очень красивые люди. За вас!

Снова застучали кружки.

– Чистейший минерал! – похвалил Полковник то ли тост, то ли спирт.

На какое-то время все сосредоточенно склонились над своими мисками.

Белявский приподнял до уровня глаз бутылку с оставшимся спиртом, словно прикидывая, по скольку придется на брата. Следуя примеру Верки, Валерка тут же перевернул свою кружку.

– У нас настаивать не принято, как говорится, каждому по потребности. – Начальник понимающе кивнул, разлил на шестерых и продолжил: – А теперь слово самому опытному нашему полевику и мастеру своего дела Степану Петровичу.