Владимир Фадеев – Возвращение Орла (страница 35)

Спирт обобщали не весь – по литру слили в общак, остальное признали частной собственностью.

Виночерпием Гену Жданова сделали из удивительной способности его оставлять на наитруднейшее следующее утро заначку. Похмелье, как кадры, решет всё. Похмелье – это второй гвоздь пьянства, гвоздь с другой стороны. Точка возврата, понимание глубины нырка в небо. Ну, кажется, всё вечером выпили, даже те, кто ничего не помнил, помнили – всё, до капли, и ведь в самом деле ни у кого ни капли утром не было, только Винч многозначительно извлекал из рюкзачных, если дело было в походе, или из ящичных, если на работе, недр свою волшебную фляжку-штоф. Случалось, без него эту святую функцию брали на себя Поручик или Капитан, и как они не изощрялись, как не пробовали обмануть себя и команду, пряча НЗ в вещевые лабиринты, кроме как недоверием и обидой это не кончалось, а похмеляться всё одно было нечем. А у Винча – всегда было. Всегда, кроме третьего дня на косе, кроме злополучного третьего дня на косе.

Арифметика: если за день выпивается, скажем, по бутылке, то литр – за два дня. Три бутылки – за три, семь – на неделю.

Метафизика: если за день выпивается по бутылке, к концу второго дня кончается всё. Две, пять, семь, двенадцать. Проверено многолетним опытом. Брали в колхоз по бутылке спирта – хватало на два дня. Брали по литру (5 бутылок водки) – хватало на два дня. В прошлом году, в качестве эксперимента, Виночерпий установил в команде входную норму в два литра, причём всё слил в свою 20-ти литровую канистру, вечером второго дня в ней ещё заметно плескалось, а утром третьего едва хватило похмелиться. Куда девалось? Виночерпий, корифей камерного потребления ректификата ещё со времён Семипалатинска, откровенно недоумевал, рвал тельняшку и требовал над собой товарищеского суда. Все наперебой его утешали и предлагали свои версии феномена.

– Кислороду в крови, против обычного, избыток, вот спирт внутри и горит, – Капитан верил в безграничные возможности организма.

Африка смотрел на вещи проще:

– Чем пьянее, тем добрее, гостей надо меньше собирать, всю мордву всё равно не напоишь, – на секунду замолкал, словно советуясь по поводу сказанного с кем-то внутри себя, и добавлял, – или больше.

– Может, Виночерпий просто припрятал на вообще чёрный день! – предположил Семён.

– Винч, ты же крест целовал!

– Я и звезду целовал.

– Или вытекло?

Молчавший в похмельных муках Поручик, вдруг ошарашивал попыткой воспоминания:

– А из какой канистры я вчера доливал в «запор»?

Все судорожно ползли нюхать баки – спиртом не пахло.

Наконец, самый умный, Николаич, восклицал:

– Время! Тут после первой бутылки время лакунится!

– Что оно делает? Лакунится? Так это оно – вылакало? Вылакунило?

– Вылакало, вылакунило… – подтверждал умный Николаич, – в нём, во времени, после бутылки в нас, образуются пустоты, и вместо календарного дня проходит три фактических, а за три-то дня сколько можно выпить?

– Ну, за три-то…

Так или иначе, на косе – только на косе! – даже великий маг-заначник Гена Жданов оказывался бессилен – за два дня выпивалось всё, сколько спирту ни бери. Всё. На третий день Виночерпий делал первый глубокий нырок в капитанскую казну и ехал, освобождённый от поля, в Луховицы, в Соцгород, единственный тогда работающий чуть не во всей области винный. (Дединовский, свой, снова открыли для Змия лишь в этом, 88 году. Бывало, ездил и в Коломну, но это больше из исторического любопытства… нет, не кремль, не Маринкину башню посмотреть, а найти и, если повезёт, отовариться в винном магазине «Огонёк», где двадцать пять лет назад работал грузчиком один очень уважаемый Виночерпием человек, который понимал толк в напитках, даже не в самих напитках, а в том, что они прятали в себе и что пряталось за ними – ведь что-то прятали и пряталось, это было совсем не простой тайной, и очень немногие имели к ней доступ, в числе этих немногих – «огоньковский» грузчик). Статус прибавлял ему мастерства и наглости, и буйную двухсотметровую очередь из местных и командированных колхозников он, лыткаринский чужачок, преодолевал только ему известным способом в полчаса. При норме две бутылки в руки он выносил дюжину водки или ящик бормоты и катил 15 километров прямо в межу. Вечером срочно ставилась фляга браги. После второго, через день-два, нырка в казну, теперь уже до самого дна, плюс выворачивание карманов, плюс часть бензинового НЗ, брага подходила, и ещё два-три дня вечный огонь жизни горел на ней, родимой, но всё равно дней за пять до окончания двухнедельного срока – рисковал потухнуть.

Тут начиналась работа. Коллективный поиск выпить, то есть возможностей продолжения праздника, был разновидностью очень серьёзного труда, даже больше – гибрида труда и молитвы, этакая деятельная подготовка к таинству, которая во многих своих аспектах сама по себе была таинством, какой-то групповой волшбой.

– Эту бы энергию на благо родины! – сокрушался Семен.

– А мы на благо кого? Хреново ты Родину понимаешь!.. – отвечал ему друг Аркадий.

Поэтому в этот год, год трёхлетнего юбилея трезвости, Виночерпий разработал особенный план. Он решил поспорить с резиновым временем: на три длины этот злополучный второй день тянется, но не на семь же!

За месяц до выезда в шутку советовался даже с глав-по-рыбе Аркадием:

– Аркадий, в ваших донках резинка во сколько раз растягивается?

– В пять, – ответил Аркадий, как будто только что измерял.

– А в десять?

– Да ты что…

– А в семь?

– Порвётся. В пять!

– Ага… – и пошёл считать: закон растяжения на берегу един! Потом выдал установку: по два литра спирта и по семь литров самогона не меньше, чем двойной перегонки, не слабее, чем 70 градусов. Время – не сумасшедшее, прикинет, что всё равно на этакий запас ему не растянуться, и лакуниться не станет, а если не станет, то, в пересчёте на водку, по литру на день – аккурат две недели. Капитан на это как-то обречённо вздохнул – он знал (а Винч только догадывался), что чудо-берег 90 процентов своей силы тратит только на то, чтобы нейтрализовать без меры вливаемую в чревеса физиков дурь, но – как иначе? Без этой фляги чего бы тут и делать, протон тоже с другим знаком, а электроны вокруг себя держит. Но 90 процентов!.. Такой вот КПД у русских чудес.

Про алкоголь и около него Винч знал столько разных разностей, что мог читать занимательные лекции – хоть с историческим уклоном, хоть с психологическим, хоть с медицинским. «Москва-Петушки» – несколько десятков листов папиросной бумаги в слепые пол интервала – была его настольной… рукописью, знал её почти наизусть, и особенно льстило ему, что имя автора звучало почти как его сокращённое от Виночерпия прозвище – Винч, а если ласково, то и совсем одинаково – Виничка-Веничка. Не сожалел, что не дал Бог ему литературного таланта, чтобы преобразовать свой алкогольный энциклопедизм в нечто подобное ерофеевскому шедевру (не сам шедевр был ему мил, а нечто зашифрованное, что никаким литературным критикам недоступно и наличие чего он сам только угадывал за лихой тоской героя-автора), но при всяком удобном случае – а перманентная пьянка сплошь удобный случай – сорил перлами из своего винного огреба, перемешивая факты и байки, и не заботясь о том, поверят или нет. Правда – это было прежде, в последний год даже байки перегонялись в новую алкогольную философию, а философия – вещь стратегическая, лёгкой болтовни не любит.

Как бы ни банальна была истина, что, если пьянство нельзя предотвратить, его надо возглавить – она всё же истина. Управляемый порок все же лучше неуправляемого, да и в том, что это в чистом виде порок, Винч сильно сомневался, он чуял какую-то скрытую спасительную правду винопития, особенно русского, как и то, что путь этот вынужденный и, если спасение состоится, временный. Особенно же сподвигло его на принятие на себя этой миссии предательски неверное утверждение, что именно пьянство есть главнейшая причина русского бедствия. Аналитический ум – всё-таки физик! – Виночерпия никак принять такого алгоритма не мог. Как это: пожар – причина огня? Потоп – причина воды? «Наоборот! – возмущалось всё его существо, – ровно наоборот!». Как же мастерски черти замухлёвывают всё русское! Пьянство – есть главнейшее следствие русского бедствия, и немалый вопрос борьбы с ним состоит в том, чтобы это бедствие правильно понять. Что оно такое, русское бедствие? Русское, невозможное ни у немцев, ни у французов, ни, боже упаси, каких-нибудь англиспанцев? Вопрос, достойный пристального взгляда через все шестнадцать граней классического мухинского увеличительного прибора, потомка славного доскана – гранёного стакана, и ответить на него можно только без устали проводя и проводя натуральные опыты. Он сидел верхом на фляге и, глядя на дорогих его сердцу товарищей, участников его великого исследования, собрался было поразмышлять…

– Винч, а что ж она так торчит? – Поручика всякая недокрученная гайка лишала покоя.

– На самом деле, Ген, нехорошо, по-честности! Вроде приглашения: приходи и черпай. Надо, как говорится, углубить.

– Завалим чем-нибудь, – пробовал отговориться Винч, – я её уже присыпал, не вытащишь.

– Вытащим… Кэп, иди-ка, помоги.

Упёрлись вчетвером, не сразу, но вытащили. Подкопали, снова опустили, присыпали. Теперь только горловина была видна над утрамбованным вокруг неё песком.