Владимир Фадеев – Возвращение Орла (страница 31)

– Да ты посмотри, буквоед, какая амплитуда! – электрик Африка в ядерных терминах был не силён

– Ты бы с ней когезию (сцепление частей тела друг с другом устроил!

– Не скажу за когезию, но анод зашевелился.

– Ан уд? Ты ничего не перепутал?

– Уд, уд. У этаких длиннющих, Сеня, м-м-м.

– Апертурка? (диаметр отверстия, определяющего ширину светового пучка в оптической системе) Да, апостильбная (внесистемная единица яркости) звёздочка.

– В постель бы да… не в палатку же.

– Ты, как только женщину видишь, у тебя в мозгу сингулярность наступает.

– Всё вы, умные, умничаете! Что такое сингулярность?

– Это…

– Помолчи, лучше тебя знаю: это такой длинноногий шарм в короткой юбочке, каблуки-шпильки, востренькие, глаза такие голубые, что аж синие, и обязательно в окулярах, очках, то есть. И ты с ней регулярно. Син-гу-лярность.

– А почему в очках?

– Так сингулярность же…

– Вся физика из баб! У тебя, что – каждый термин в юбке?

– Скорее – без.

– Ну, например… аберрация (искажение изображения, создаваемое оптической системой).

– Это стерва ещё та, с ней ухо держи остро.

– Почему ухо?

– Ну, в смысле, глаз да глаз. Крашеная блондинка, даже не крашеная, а выбеленная, под седину, ни слова правды, а когда кончает, всегда цинично матерится, стерва, одним словом.

– Ладно, а что ты скажешь… – Семён выуживал из своего физического багажа словечко позаковыристей, – про… про брахистохрону? (Кривая, соединяющая две точки поля кратчайшим путём).

– О-у! – Африка закатил глаза, – мулатка из индийского публичного дома, по сути набожная, но при этом любит яростную групповуху с двумя приезжими мачо. Обязательно предохраняться, а то какую-нибудь спирохету перенесёт.

– Гладко у тебя выходит.

Друзья рассмеялись.

С разрушенной колокольни с шумом сорвалась стая ворон. Звезда, волнующе качая бёдрами, проплыла обратно.

– Мне иногда кажется, – неуверенно проговорил Африка, – что Бог – это женщина.

Семён посмотрел на него с прискорбием.

– Нет, ты мне всё-таки разъясни, как можно с Богом на устах бабу в кустах? Дождался бы, пока станешь импотентом по старости, потом уж и к Богу. Ведь что-нибудь одно: или Бог или грех.

– Не завидуй. Ничего ты в религии не понимаешь, – осмелел против недавнего своего религиозного наставника Африка, – религия – это же связь по определению, сам говорил. То есть всё в линию.

– А я думаю, – продолжал доставать Африку Семён, – что у тебя не связь, а договор: ты молись на меня, а я тебя, если что, прикрою, греши. Скажи честно, Жень, когда зонда своего в грешную плоть запускаешь, надеешься, что Бог отмажет?

– От греха?

– Ну, хотя бы от триппера…

– Не надеюсь – верю, – спокойно ответил Африка и хрустнул сухариком.

– Поехали, казанова!

И Африка поддал газу.

На берегу

«Ур-ра-а-а!» – Капитан – Виночерпий – бальзам – Лёха – первое явление Орла.

Кто поселился на Курукшетре, тот никогда не узнает печали.

Ригведа

«Ур-ра-а-а!»

Мы потомки очень непростых людей

Э. Лимонов

На косе, когда подъехали Семён с Африкой, аврал был в разгаре. Одновременно в угаре. Вырвавшиеся из подвалов и изрядно по этому поводу выпившие физики, как и все вырвавшиеся и изрядно выпившие, были похожи на потерявших скафандры инопланетян, одуревших и одновременно счастливых от кислородно-азотного избытка, но, даже одуревшие, они делали своё дело. От этого ли общего копошения, оттого ли, что дурацкая беспричинная счастливость невидимо фонила на округу, сам берег стал как будто другим – так преображается надолго брошенный дом с появлением в нём доброго жильца, и дело не только в наведённом порядке и блеске освобождённых от ставней и вымытых окон – дыхание! У неживого дома появляется общее с появившимся человеком дыхание, половые плахи, потолочные матицы и все полторы дюжины венцов как будто вспоминают, что настроены в резонанс, и от одного доброго взгляда изнутри себя на себя, как от касания струн смычком, начинают звучать… дышать! Правда, и на смычке должен быть не чёрный волос, а светлый – белый, серый или соловый… Берег задышал.

Поручик, после критического осмотра автотехники (оказалось, Капитан от самого НИИПа гнал свой «запор» на ручном тормозе – о чём думал?!), стаскивал теперь в кучу, на дрова, разный деревянный мусор, которого было полно в черёмухо-ивовых зарослях, работавших в половодье как фильтр для всего плывущего. Аркадий сидел на надутом уже «Нырке», разбирал сеть, гнившую в мешке с осени, и тихо матерился: тридцатиметровая капроновая тридцатка-трёхстенка мстила за неуважительное к себе отношение, Аркадий ругал не её, себя, задача сейчас была не по силам, тут и трезвому непросто… засунул сеть обратно в мешок, поморщился – воняет. А вот новенький двадцатипятиметровый бредень, купленный в жилинском райпо накануне на общие деньги, дался легко, новьё, одно слово, десять минут – и с шестерёнкой в мотне и привязанными колами по краям крыльев он уже лежал вдоль берега, готовый выцеживать беременную плотву! Отдельно просмотрел удочки – утром в бой!

Виночерпий, чуть в стороне рыл яму для фляги. Он долго выбирал место, отсчитывая шаги, приглядываясь, даже начиная копать, отступался, снова и снова ходил вдоль и поперёк косы, останавливался, как бы прислушиваясь к какому-то внутреннему подсказчику, и, наконец, выбрал, как в таких случаях и бывает, самое неудачное – на виду, на вершинке венчающего косу холмика, лучше бы в низинке, прохладнее, под ивами – опять же для конспирации, но советовать Виночерпию никто не посмел – всё, в чём был градус, Винч мог пристроить и обустроить лучше, значит, был резон, на вершинке… может просто ему тут копать легче?

…Копать было не легче, Винч и сам удивился своему выбору, но и он, как ребята ему, доверял кому-то внутри себя, подтолкнувшему: зарывай здесь.

Около горевшего костра на надувном матрасе – позаботились! – спал Николаич, но и у него, спящего, лицо улыбалось, и это помогало общему делу.

– Вася был? – Африкой рулила не забота, а любопытство: дошёл мордвин после того, как приложился к его фляжке?

– Недолго.

– Понятно. Сам пошёл?

– Да где… Шага ступить не мог, да ещё курица.

– Что – курица?

– Поручик ему к ремню курицу эту привязал, чтоб не напоминала, да низко, по коленям бьёт, в ногах путается… до дороги довели, а там уж…

– На тот берег, смотри, тоже рыбаки приехали, – Аркадий указывал на белую восьмёрку, остановившуюся прямо против них на другом берегу.

– Рыбак рыбака… – съязвил по-доброму Семён, – скажи лучше, куда Орёл делся?

– Улетел, – незлобно, Виночерпий.

– Утопили, – раздражённо, Аркадий.

– Замуровали, – спокойно, Капитан.

То есть, расшифровал Семён, Виночерпий налил ему, полумёртвому, Аркадий таскал его, побитого в кювете и дорассыпавшегося после пятидесяти грамм анестезии к воде смывать кровь и грязь, и вместе с Капитаном отволокли его, полуживого, в маленькую брезентовую двухместную, «хозяйственную», наполовину заваленную вещами, но для сна одного или двух человек вполне пригодную палатку.

– Дышит хоть?

– Когда глотал, дышал, а сейчас кто его знает.

«Физики, мать вашу, – незлобно выругался Семён, – сделали из Орла кота и рады. То есть одно из трёх: или кот жив, или кот мёртв, или жив и мёртв одновременно. Интересно, Шрёдингер пил горькую? Не факт. Факт, что у него был кот. Чёрный. Нет, серый».

Откинул полог. Орёл лежал на спине, из-за ворота куртки торчал чуть крючковатый, орлиный нос. Прислушался, но, как назло, прямо над палаткой залился песней дневной соловей, и тут же Поручик врубил «Наутилус»: «Связанные одной цепью…», и торжественно начал призывать Виночерпий:

– К барьеру!!!

«Что тут услышишь? Значит – жив, или мёртв, или жив и мёртв одновременно, столько вариантов, счастливый человек Орёл… кот».

Начиналась запланированная – теперь уже ритуальная – пьянка. Правильная пьянка. Санкционированная. Вроде как коллективный молебен, служба. Очень это религиозное дело – правильная пьянка. Просто выпить – это как перекреститься по привычке руки, а правильная пьянка – это истинно общий молебен со всеми вытекающими чудесными последствиями.