Владимир Фадеев – Возвращение Орла (страница 27)

– Не слышала.

– Конечно, это же мы учредили.

Уже несколько лет Капитан таскал команду в конце февраля в многодневные лыжные походы по местам боевой славы – партком давал зелёный свет, профком деньги, что ж с пользой не покататься… Пьянствовали каждый день, но особенно 20 февраля, в Женькин день рождения, а поскольку в году это было первое походное дело, то так и приурочили: Туристский Новый Год.

– Ну-ну-ну… – замахал руками Семён, – фазовые, разовые, базовые, джазовые… остановитесь! Праздник – это мы приехали…

– В Дединове праздник через неделю, только никого же не раскачаешь, – вздохнула.

– Не переживай, отметим! – опять влез Женька, – но через неделю – это долго. Сегодня-то никаких нет?

Теперь и Семён посмотрел на Катю, как минутой назад она на него.

«Чего-то они темнят!» – подумал Женька.

– 13 мая это же не 20-е февраля, – сказала Катенька многозначительно, – это день в году осевой, на него много чего нанизано.

– Что? Что?? – начал превращаться Женька в Африку и обратно, – нам же сегодня столько пить, хорошо бы знать, за что.

– За приезд и пейте.

– Это мы само собой, ты мне дату какую-нибудь назови!

– Тебе? – смерила его взглядом, как перечислила: взрослый, здоровый, весёлый, развратный, не очень, может быть, умный, зато добрый… ф-фу, вздохнула… к Женьке-Африке вернулось внутренне ощущение недоросля. «Что она, пигалица, о себе думает?». – Тебе… – «Как будто галстук к моей рубахе подбирает…» – Клятвы сегодня на староверов наложили.

– Что наложили? – потёр шею.

– Раскол сегодня узаконили, – пояснил Семён.

– Сегодня?

– Сегодня, только триста с лишним лет назад, – прикинул, – триста двадцать два.

– Ну? Отметим и раскол.

– Как ты его отметишь?

– Расколем что-нибудь, и… обмоем!

– Дураки. – И грустно засмеялась.

Вот тогда… Бывает – по отдельности в лице всё не слава богу, а сложилось – и красота; а тут наоборот – всё: носик, губки, глазищи, даже лоб, открытый от туго забранных в пепельную косу волос, прямо классический, а вместе… как не дорисованный портрет. Африка, особенно когда в командировках, женщин видел только через экран возможного флирта, и сейчас никак не мог примериться. «Накамуфлировать её, может быть…». Показалось, что она его прочитала, хотел исправиться комплиментом и не мог сообразить, что похвалить – разве что глаза? – но вовремя остановился, сообразив (не хуже классика!), что, когда хвалят глаза, это значит, что остальное никуда не годится.

А вот когда она засмеялась… словно свет в комнатке включили, Женька даже на люстру трёхрожковую посмотрел, не от неё ли? Гм… интересное сочетание частиц… Красота…

Спросил, чтоб только не обнаружить это любование:

– Церкви разве в Дединове староверские?

И ещё раз девушка преобразилась: свет с лица, сразу потускневшего, как в две воронки, стёк через эти огромные глаза куда-то внутрь, но не погас там, а полился теперь оттуда волнами, синхронно с волнующейся же, неровной, как бы требующей собеседника, речью.

– Как посмотреть… Все здешние церкви в первоначальном виде построены до раскола. Так какие они? И Казанская, и Троицкая, это на Ройке, рядом с вашей столовой… А уж, – кивнула на дверь, за дверь, – Воскресенская, вообще пятнадцатого века, за двести с лишним лет до Никона. Какая она, по-вашему?

«Музейщица… экскурсовод…»

– Вот эта, через дорогу – 15 века? – Женька не знал, чему больше удивляться.

– Да, ей больше пятисот лет… правда, перестраивали двести лет назад, – и как бы оправдываясь, – но и до перестройки была каменная, только другая… и перестроенная, она была не такая как сейчас, красавица была, только нужно увидеть, а что не увидеть – довообразить. Представьте, большой каменный храм – для того, того времени, – классицизм, боковые приделы – Петропавловский и Рождества Предтечи, а с нашей стороны, мимо чего ходите – апостола Иакова и преподобного Василия. Пять куполов и все горят…

– Сожгли?

– На солнце горят, балбес!.. – вздохнул Семён.

– Сломали… один только и оставили.

– С-сволочи!..

– А вы, Женя, верующий?

– Я… – на самый главный для своих последних лет вопрос Женька честного ответа не знал, тяжело давалась ему вера, и религия, и православие. Ходит вокруг, щупает, а вступить в реку не может. Где сход к этой реке? – я русский.

– Понятно.

– Он, Катюша, физик, да ещё электрик, он к Богу от другой клеммы запитан.

– Ты за моего Бога не говори, я к нему в отличие от вас правильно запитан, – обиженно буркнул Женька, который раз подтверждая этим семёнову догадку о странной антиатеистической ломке ловеласа и пьяницы, но долго обижаться он, простая душа, не умел, а к семёновой нарочитой иронии давно привык, хотя и не понимал, что он, единственный в этом тайнодействии друг, к нему последнее время цепляется, – и про ваши церкви, кстати, песню даже написали.

– Это и правда – кстати, – и к Семёну, – как твоя поэма?

– И так, и так… что-то написал, но застрял, вот, к тебе за вдохновением.

– А я твою книжечку дала почитать одному хорошему человеку, из Тулы, ничего?

– Это уже твоя книжечка.

– На праздник, может быть, приедет, вернёт… Но он тоже кое-что оставил, я завтра принесу, тебе должно быть интересно, – сказала с рекомендательным нажимом.

– У нас своего читать не перечитать, и никакой мути – слеза! – Африка достал фляжку, но его как будто не замечали.

– А стихи у тебя чудные, только без энциклопедии не поймёшь.

– У нас всё чудное, – подтягивал-таки на себя одеяло Африка, – один Орёл только случайно залетел, чудной.

– Орлы случайно не залетают, это же не оса.

– Не оса – Осёл… ну, в смысле – ос.

– Так осёл или орёл?

– Да разница-то в одну букву.

– В целую букву! Это много. И пьёте вы много.

– Вот, вот… а не хочешь, Катенька, спиртику? Вку-усный!

Семён перебил:

– Я за тобой часов в шесть приеду, обязательно. И Лёха, наверное, уже у нас, на косе. Приплывает?

– Раз в неделю, дразнит отца.

«При чём тут Лёха? Темнят, темня-ят!..». С ходу разгадать секретец отношений не удавалось, и Женька немного нервничал. Тайна сродни вакууму – засасывает. Вот уже вроде и ревность. Что бы, казалось, Женьке до этой музейной мыши? А вот засветилась какая-то недосказанность и повлекла, как моль на свечку: «А я-то, я-то? А мне-то, мне-то!

Музей

Да сохранят боги челн твой на миллион лет.

Книга свершений

Познакомился Семён с Катенькой обыкновенно. Испив как-то бормотушки – а было это года за три до антиалкогольной кампании – прямо напротив дединовского продмага, на газоне с другой стороны площади, увидел пересекающую эту площадь девушку, ничего особенного, разве что волосы, да и если бы не в тапочках, то есть почти босиком, стройная, худенькая, конечно, как стебелёк ярника, в самом что ни на есть простеньком платьице, таких через дединовскую площадь, особенно летом, когда село полно от приехавших на лето отдыхать внучек и прикомандированных «колхозниц», сотня за день пройдёт, но у Семёна, что называется, ёкнуло, что-то толкнуло его вслед, и толчок этот был не из штанов, а с ближайшего облачка… кто-то из младших демиургов вязал узелки для адресуемых старшим кипу. Почувствовал его как не свою волю, но волю, которой счастлив подчинить– волю «могуществ превыше сил воздушных». Он как будто узнал её…и это было не внешнее узнавание. Оставив вторую недопитую другу Аркадию и буркнув «сейчас буду!», почти побежал за ней. Девушка спешила. Удивительно, но физико-лирик, взбодрённый плодово-ягодным бардо-поэт никак не мог придумать в этот раз первой фразы, так и просеменил в пяти шагах за тростинкой до клуба, а это от магазина метров двести, вошёл в клуб и дальше, в темноватую, но довольно просторную, если бы не такую захламлённую (первое впечатление) комнату на первом этаже с вывеской «музей». Порог переступил с дурацкой ассоциацией из Михалкова: «я приведу (вместо «поведу») тебя в музей сказала мне сестра» (Потом это первое пришедшее в голову – «сестра» – так и стояло между ними стеной).

– Катенька, ну что же ты опаздываешь, товарищи специально приехали расспросить про наши лодки. – Бальзаковского возраста женщина, видимо, завклубом, покачала головой.

При слове лодки девушка, как показалось, немного ссутулилась, но, когда обернулась к гостям, пожилым уже, мужчине, солидному, если не сказать толстому, в спортивном «адидасе», и невысокой, не без изящества в причёске и макияже, женщине – снова распрямилась. Лицо, которое ему никогда потом не давалось в воспоминаниях, с первого взгляда поразило какой-то нескладываемостью абсолютно правильных черт… может, огромные глаза?..

– Вот, товарищи, это Катенька, я вам про неё говорила, хозяйка этого… – и чуть не выговорила «хлама», – добра. Не смотрите, что она молоденькая… ну-ну, я пошла. После обеда ко мне обязательно загляни… А вы, молодой человек, что здесь?

– Я тоже это… про лодки, – стараясь не слишком сильно выдыхать, соврал Семён, и заметил, как Катенька опять наморщилась от лодок.