Владимир Фадеев – Возвращение Орла (страница 20)

– Да в этом кубле…

– Кубла ты ещё не видел… А вот посмотри на кудрявого аполлончика… с лысым только что тёр, рукой махнул – и двое куда-то побежали.

– Куда-то… нашего запойного трезвенника обратно волокут.

– Интересные физики.

– Да это простые пьяницы!

– Много ты понимаешь в простых пьяницах, пижон.

– Так кого пасти, дядь Вов?

Когда уже уехал автобус, когда большая и относительно трезвая часть десанта убралась в свои «апартаменты», и даже когда колонна из трёх транспортных средств скрылась за поворотом на Бор, двое из ларца все сидели, о чём-то по очереди друг друга спрашивали, так же по очереди пожимали плечами и, наконец, поехали следом за «копейкой», «запором» и «уралом», решив, видимо, что трезвое большинство никуда от них из барака не денетс.

И ещё двое… Никто, конечно, не заметил и того, как какой-то «гороховый», рыжий, в это время покидал десантную поляну – он толкался в этом пьяном кавардаке, старательно кося под своего – тоже с рюкзачком, в сапогах, прислушивался, даже порывался помочь тащить пьяного Орла – а теперь, пройдя полдороги до барака вместе со всеми остающимися, свернул в Школьный переулок, потом, метров через двести – на параллельную берегу Оки Советскую улицу и, в сапогах, уселся за руль серой «Волги» с московским номерами.

– Здесь они будут жить, в бараке рядом с правлением, – сказал он тучному, с поросячьими глазками, компаньону.

– Все? – с недоверием переспросил толстяк.

Гороховый как будто икнул, очередной раз удивляясь продемонстрированной интуиции – ведь наверняка, толстятина, из машины не выходил, но – знает, что не все, чует… и как он чует?

– Почти, – ответил с напускным спокойствием, хотя раздражение подступало: с чего бы он отчитывается? Сначала сбегай узнай, теперь доложи… раскомандовался! Не помнит он, чтобы кто-то Гогу старшим назначил. По возрасту моложе, по опыту и заслугам – тем более, одна фамилия, так и он не Иванов…

– Не морщись, не в Ленинграде. Так все или как?

«Подслушал, что ли? Да, в Ленинграде он бы его на третий ряд посадил, и то – с краю, а тут – шеф… Нет, тут не только фамилия, ведь чует и мысли слушает… и знает, наверняка, свинтус, знает то, о чём ему приходится только догадываться – за каким лешим нас сюда забросили, от таких дел оторвали?»

– Восемь человек на двух машинах и мотоцикле поехали жить на какую-то косу, туристы…

– Восемь мальчиков, восемь физиков едут в смерть… – пропел толстяк задумчиво, и над поросячьими глазками вопросительно взметнулись жидкие брови.

– Нет, нет, – поспешил упокоить толстяка рыжий, – я же, Гога, не дурак, я их пощупал, среди них ни Юры, ни Шуры, ни Валеры, ни Гены. Уехали Михаил, Семён, Веня – Венечкой они его звали… или Винчиком… Аркадий ещё какой-то, прости господи…

Толстяк вздрогнул и угрожающе набычился. Рыжий осёкся – как мог забыть, что у того старшая родня всё сплошь Аркадии? И тесть, и дед… Быстро замял:

– …ну, и прочие, ни одного нашего.

– Нашего-вашего, в твоих «наших» нашего с тобой нет ничего, – недовольно пробубнил толстяк, – и не зови ты меня этим грузинским именем!

– Хорошо, Гога… о-о! – и срочно, чтобы затереть очередную оговорку, добавил, – большинство всё равно здесь осталось.

– Да что нам большинство? Ты, Толян, свою дерьмократию из головы удали, не люблю я это слово – большинство, брр-р…

«Что ни скажи, всё не так», – вздохнул рыжий, чувствуя, как несмотря на свою брыкливость, старшинство над собой начал признавать.

– Так куда, ты говоришь, они поехали?

– На косу.

– На кё-ёсу, – передразнил Гога, закрепив этим своё верховенство, – на этой змеючей реке кос больше, чем домов в Москве.

– В сторону Овощного.

– Поехали.

Рыжий тихо выругался и повернул ключ зажигания.

В сумбурных директивах отмечалось, что есть только три места на реке, где этот замаскированный под физиков-колхозников десант мог попасть на присылаемый за ними корабль (катер? баржу? ракету на воздушных крыльях?). Первые два как будто понятны – Коломна, заштатный городок, почему-то попавший вдруг у этих стратегов в чуть ли в мировую столицу, и устье Ройки, где строился первый российский военный корабль «Орёл», якобы прообраз того, не зная, чего. А третье было неизвестно даже таким крутым дядькам, которые их сюда командировали… «По обстановке…»

Толян было воспротивился этой странной командировке – куда? У нас же серьёзное дело – коммунизм рушить – в самом разгаре! Но его осадили, обидно осадили. Некоторые слова хлёстче подзатыльника. Крутые дядьки…

Мы едем!

…в слове «свободный» есть доля шутки.

Г. Гессе, «Игра в бисер»

Не грех ли на залив сменять

дом колченогий, пусторукий.

Б.Ахмадуллина

Что за жизнь должна быть у людей, чтобы только от перемены несвободы на меньшую они уже сходили с ума? Или дело именно в перемене? Выбрались из подвалов – в прямом и переносном смысле. Или – в весне? Что для них – свобода?

Поселение Малеевское, или совхозное отделение Овощное, от Деднова (Дединово местные чаще называют по-старому – Дедново) вверх по течению километра четыре, по асфальту все десять.

Нет в нашей средней полосе поры лучше, чем середина мая: всё цветёт, щепка на щепку лезет (Ощепков на Ощепкову, «Люба! Я вернулся!»), земля дышит, рвёт её изнутри семя и рвётся само, и рыба, и птица, и откомандированный в колхоз физик – все с ума сходят: весна!

Эх, разогнаться бы до сверхзвуковой – быстрее, быстрее, хотится, хотится… – но то и дело приходилось тормозить, а то и останавливаться: слева направо переходило дорогу одно коровье стадо, через километр справа налево другое, ещё через полкилометра третье стадо вообще шло по дороге, украшая асфальт дымящимися заплатами, а по сторонам, вблизи и вдалеке тут и там виднелись ещё и ещё разноцветные коровьи семейства.

Поручик от нетерпения нервничал, Аркадий ликовал:

– Свобода! Воля! – В восхищении тыкал пальцем то в сторону одного стада, то другого и радостно выдыхал: – Вот это галока!

Поручик и не переспрашивал, какая-такая галока – команда начинала привыкать, что Аркадий вытворял последнее время со словами не пойми что, иногда произнося и самому себе непонятные созвучья – но про себя подумал, что если кто-то захотел бы придумать этакую коровью планету, то лучшего прообраза, чем эта окская пойма, нигде в мире не найти.

– Плодитесь, коровы! – орал не своим голосом в открытое окно Аркадий, – плодитесь, жизнь коротка! – и опять своё, – свобода! Воля!

После поворота перед Бором дорога километров пять петляла вдоль Прорвы, утонувшей в густом дурмане черёмуховых зарослях. И само Малеевское кипело белым – цвели яблони и вишни. И маленькое человеческое облачко, движущееся на трёх железяках к заветному месту на волшебной реке, тоже кипело белой радостью ожидания… чего?

О, как проста и одновременно непостижима природа этой ожидаемой радости… проста, конечно, проста, ибо всего-то закупка «лучка зелёного» на закуску – а что может быть обыденней? – уже отголосок древнего общего моления, малого собора, единения той души, которая в таком вот соединённом виде и есть – русский человек, с песней, пляской и хороводом; души, этого Богом устроенного для русского человека гнезда, из которого он, вечный Божий птенец, уж тысячу лет выпадает, по которому эту же тысячу лет тоскует и ищет любой малый повод возвращения в него – в состояние исконного русского малого собора – общего труда, общего отдыха, общего кайфа!

Поручик на «копейке» (Аркадий на переднем и никакой Николаич на заднем), Капитан на «запоре» (сзади, заваленный канистрами и банками, Виночерпий и никакой Орликов спереди, запихнули-таки), и Африка с Семёном – на «Урале». От радости клаксонили: «Едем! Свобода! Воля!»

Поворот за поворотом приближались к Малеевскому. Каждый из ребят по доброму десятку раз бывал здесь – на посадке, на прополке, на уборке… родные места! Да только что эти посадки-прополки-уборки? Воля! Ока! Фляга с брагой! Песни, рыбалка, девчонки… э-эх! Свобода!

И орал целомудренный Аркадий то в своё окно, то в ухо Поручику:

– Свобода! Воля!

А на заднем сидении приходил в себя, вовремя проблевавшись, но скорее от приближения заветного берега, Николаич. Как обычно в таком «возвращающемся» состоянии, первыми начинали активничать его светлые мозги – руки поднять и глаза открыть он ещё не мог, но – мозги, мозги! – уже в абсолютно трезвом тумане начали активно перемалывать жерновами полушарий влетавшие в уши слова, а влетали с небольшим интервалом только эти два: свобода! Воля!

«Вот дурак, кричит подряд два таких разных слова… Кто сказал, что русскому человеку нужна свобода? – рассуждал мозг физика, не спрашивая разрешения у спящего хозяина, – это жалкое слово. Обидное для русского человека слово. Свобода нужна рабу. Русскому человеку не нужна свобода. Русскому человек нужна не свобода, русскому человеку нужна именно воля».

Потом мозг попытался привязаться к месту и времени – где я? Сколько уже едем? – но не сдающийся хмель вместо времени и места всё подсовывал «свободу» и «волю», одну вместо места, другую вместо времени, и заставлял рассуждать о них, забавляясь послушностью этого средоточия ума ему, безмозглому хмелю.

«Свобода – от. Воля – для. Общая область у этих двух множеств, Свободы и Воли, невелика, так что синонимами в русском языке они называются по ошибке, – так резвился мозг в хмельной колее. – Ложный вектор свободы на вольную землю запустили из горького лука – «свобода, равенство, братство». Из всех, известных миру, словесных триад эта, по несовместимости членов, на втором месте, сразу после лебедя, рака и щуки. Хотя в пределе своего значения свобода, конечно, будет означать равенство, ибо тогда она не что иное, как хаос, в человеческом понимании – смерть. Все равны. Но с братством ни свобода, ни равенство ни в каком пределе не подружатся. Братство по смыслу своему – теснейшая (кровная) связь (связь – несвобода) людей друг с другом, зависимость друг от друга, то есть именно несвобода, да и от равенства братьев человеческая история ничего кроме междоусобицы и раздрая не знала. Только чёрт, шутник, мог поставить эти три слова рядом. Так же, как свободу и волю».