Великий сокрушаться, что ничтожен…
«Душа металась в поисках родни…»
Душа металась в поисках родни.
Она нашлась – иных родных роднее,
И мы уже почти лет двести с нею,
Среди похожих, но чужих – одни.
Мы этих лет креплёное вино
Из хрусталя небьющегося пили.
Сказать словами: «Мы любили…» —
Что промолчать… Мы с ней – одно.
Два славных века длится этот пир —
Слиянье душ в одну иную сущность.
И это сделал Бог – собственноручно! —
Чтоб показать, каким стать должен мир.
«Ты – вино без алкоголя…»
Ты – вино без алкоголя,
До безумия пьянишь.
Ты без каторги – неволя,
Ты в провинции – Париж.
Ты светила, и я мчался
До светила по лучу.
Как мальчишка размечтался,
Что в награду получу
Хоть одно прикосновенье
К алой розы лепестку
И остановлю мгновенье,
Прошептав: «Merci beaucoup»…
«Не уходи, родной, держись!…»
«Не уходи, родной, держись!» —
Мольба в конверте…
У непростой загадки – жизнь —
Отгадка в смерти.
Там – пустота. Она же – твердь
Внутри и и́звне.
У непростой загадки – смерть —
Отгадка в жизни.
«Бредёт евангельский осёл…»
Бредёт евангельский осёл
Тысячелетья без простоя.
Течение времени – дело пустое,
Лишь крови течение – всё!
И даже если твой народ
Удачлив и обласкан новью,
Пока не напоишь историю кровью —
И с места она не сойдёт.
Но ведь и кровь ценою в грош:
У Клио, хозяйки небесного Склифа,
Одна панацея – целебные мифы,
Лечебная грязь, или попросту – ложь.
И ей плевать – цветёт? гниёт? —
На самом деле племя божье.
Пока не наполнишь историю ложью,
Никто не поверит в неё…
Исус
Из десятка тысяч дней
Вдруг да вспомнится один,
Когда сделался видней
Смысл отравленных годин.
Помню вечер того дня:
Солнце падало в реку́,
Мы сидели у огня
И внимали старику:
«Одиночество, жизнь “без”
Не вытерпел даже Бог,
Вот и выцедил из молока бездн 
