Владимир Еркович – Тараканы! С восклицательным знаком на конце. 30 лет в панк-роке вопреки всему (страница 76)
Сергей отказывается от пивка, ему надо сегодня уезжать. Говорит, что они с Машей никак не могут остаться. Жаль, конечно. Было бы забавно с ним угореть.
– Сергей, ты человек тут новый, с трезвым, так сказать, восприятием действительности, – я начинаю издалека. – Можешь сходить со мной в гараж? Я там видел одну хрень… Хочу, чтобы ты посмотрел, на что это похоже.
– Интригуешь, – улыбается Чуп. – Ну пойдем, посмотрим.
Мы открываем дверь и осторожно спускаемся по бетонным ступенькам без перил. Я подсвечиваю путь фонариком на телефоне. Терпеть не могу такие вещи. То, о чем я думаю… В общем, мне дико не по себе. Я бы и не ходил сюда вовсе. Осталось каких-то три дня. Дождаться, уехать, а там хоть трава не расти.
– Вон там, внизу, смотри, – я показываю пальцем на дно ремонтной ямы.
Сергей тоже включает фонарик на своем телефоне, приседает на корточки и внимательно всматривается. Я стараюсь не подходить близко к краю. У меня вспотели ладони и жутко пересохло во рту.
– Ну, че думаешь? – нервно спрашиваю я.
– Непонятно. Надо бы спуститься, – кажется, мой мандраж передался и Сергею, но он не показывает вида.
Да какой, на хер, спуститься?! Я и так уже на очке! Сергей берет стремянку, стоящую около стены, и, не раскладывая, опускает ее в яму. Глубина метра полтора. Он осторожно наступает на ступеньку, и лестница уходит вниз сантиметров на десять. Там что-то мягкое.
– Вонь-то какая, – говорит Чуп.
Кажется, что у меня сейчас сердце остановится. Я уже пожалел, что привел его сюда. На хрена ему надо туда лезть?! Глянул, и ладно! Он опускается еще на одну ступеньку, потом на следующую. Приседает и аккуратно приподнимает край мешка, которым прикрыто дно ямы. Я сейчас потеряю сознание.
– Вот же говно…
– Что там? – хриплю я. Горло пересохло до желудка.
– Надо же быть такими свиньями! Похоже, предыдущие жильцы не заморачивались с выносом мусора. Сбросили в яму и прикрыли мешком. И кроссовок этот выкинули еще. Мудачье какое-то.
Господи… Я представлял себе самые страшные картины с расчлененкой, но про такой вариант, как обычный мусор, почему-то не подумал. Вот откуда мухи в доме. Ноги ватные, но на душе такое облегчение! Перевожу взгляд на роутер, который лежит тут же недалеко. Индикатор с изображением планетки горит зеленым. Интернет дали. Одна новость лучше другой.
Работа с продюсером Михаэлем Черницки началась еще до отъезда в Германию. Парни отправили ему материал, он все отслушал и прислал свои рекомендации.
– Одна из самых оригинальных корректировок заключалась в том, что он советовал прорядить припевы, – рассказывает Дмитрий Спирин. – В русском языке много массивных словесных конструкций, а это не очень удобно для создания рок-хитов. По его мнению, припевы нужно делать максимально лаконичными и распевными. Нужно стараться давать в них как можно меньше текстовой информации и наполнять как можно большим количеством длинных нот, в особенности – на концах фраз. Такой вот бесплатный урок по сонграйтингу на двадцать втором году карьеры группы. Например, у меня изначально в припеве «Самый счастливый человек на земле» было значительно больше слогов: «Пока есть руки, и ноги, и голова у тебя на плечах. Пока хоть на что-то ты годен, хватит жалеть себя, чувак!»
Я вообще люблю иронию. Люблю, когда есть фига в кармане. А Миша мне пишет: «Дима, припев классный, но все эти нагромождения “пша-пша-пша” – это, конечно, п… дец». Пришлось принести иронию в жертву напевности. Раньше я на эту тему вообще не парился и даже не задумывался. Пилил, как пилилось. Но тогда я всосал эту идею на глубинном уровне и с тех пор стараюсь сочинять только так, но выходит не всегда. Все-таки русский язык не позволяет.
За неделю до выезда в Дюссельдорф Дима сел и внимательно прошерстил все припевы, чтобы уменьшить количество слогов и увеличить пространство для распевок. Причем надо было поправить тексты так, чтобы не пострадал смысл. То есть уже на подготовительном этапе работа с немецким продюсером отличалась от того, с чем «Тараканы!» сталкивались раньше. До этого никто так внимательно не вгрызался в их материал на уровне демо. Российская практика работы со студийными звукорежиссерами была такова, что в большинстве случаев музыканты впервые встречались с ними, когда приходили на студию. Если у них еще не было истории совместной работы или звукорежиссер не был вхож в тусовку, то, как правило, он ничего не знал о группе и не представлял, как она звучит. Возможно, сейчас ситуация поменялась и западные схемы работы уже пришли в наши края.
Даже при том, что Миша внимательно прочесал треки «Тараканов!», он все же попросил их приехать в Дюссельдорф за два дня до начала студийных сессий, чтобы еще раз проработать все на месте. В течение двух дней они живьем играли в студии, а он делал пометки и смотрел, как песни звучат в боевых условиях. Там же в студии он внес еще несколько рацпредложений. В частности, Михаэль очень просил, чтобы в коде песни «Пять слов» повторялась какая-то резюмирующая фраза. Так появилось повторение «Люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя» в конце трека. По смыслу песни эти слова не очень подходили для финального повтора, но другой фразы не нашлось. Хотя, чего там говорить, если они уже и так разложили на два голоса текст, который не особо делился по ролям.
– Важным открытием работы с Мишей для меня было то, что он не давал мне уставать, – вспоминает Сергей Прокофьев. – Для барабанщиков это очень важно. Когда ты пишешь дубль за дублем одну и ту же песню, то устаешь и удар становится тише. Начинаешь уже думать о другом, эмоция пропадает. Скорее бы сыграть и перейти к следующей песне, потому что эта уже задолбала. У Миши был другой подход. Я отыграл два дубля и был готов играть еще три-четыре, как обычно, но Миша говорит: «It’s OK for me. Next song». Чего?! Я не поверил, был ошарашен, но все же доверился ему. А потом оказалось, что он собрал из этих двух дублей целую партию, и все звучало отлично.
– Было круто работать с иностранцами, – рассказывает Николай Стравинский. – Нас там очень здорово встретили, холодильник на студии был забит пивом. Это они так клиентов встречают. А у Даниэля, одного из звукорежиссеров, был огромный пакет шишек, и он нас сходу очень плотно накурил. Но я, конечно, никогда себе не позволял доходить до такого состояния, чтобы быть неработоспособным.
– Работа над записью вокала началась с того, что мы несколько часов выбирали нужную комбинацию микрофона и усилителя, которые бы наилучшим образом подходили для моего голоса, – рассказывает Дмитрий Спирин. – Было выстроено пять или шесть микрофонов разных типов, в каждый из которых я должен был пропеть определенный фрагмент, и его по очереди подключали в каждый из усилителей. Таких комбинаций получилось очень много. Миша на студии использует много винтажных приборов, которые он покупает на барахолках. И самое удивительное, что микрофон, который был выбран как идеальный для моего голоса, Михаэль купил на блошином рынке. Он был выпущен еще в фашистской Германии и имел на корпусе всю принятую на тот момент символику. Мы называли его «наци-мик».
Еще выяснилось, что Михаэль записывает весь вокал дабл-треком. Когда поется один фрагмент, а потом его дают вокалисту в наушники, и надо еще раз пропеть ровно точно так же вплоть до нюансов. Это дело достаточно хлопотное, и получается не с первого раза. Потом одна вокальная дорожка накладывается на другую, и получается очень жирный звук. Раньше «Тараканы!» тоже использовали дабл-трек, но только как художественный прием. Это делалось в некоторых моментах некоторых песен для усиления. Здесь же надо было абсолютно все партии на альбоме пропевать дважды, а в припевах – трижды. Это касалось всех бэк-вокалов, криков и распевок. Парни раньше с такой технологией не сталкивались, и это значительно увеличивало время, проводимое в студии.
В отличие от записи инструментов работать над вокалом всегда было немного сложнее. Дима – страстный и эмоциональный вокалист, но без глубокого образования в этой области. Поэтому иногда требовалось немного больше времени, пока он полностью не понимал и не исполнял правильную мелодию с нужными эмоциями. А поскольку некоторые песни были написаны либо Николаем Стравинским, либо Василием Лопатиным, то иногда вокальные мелодии казались Диме слишком высокими. Но он – боец, который никогда не сдается. Я могу назвать себя хорошим мотиватором в работе с музыкантами, но была пара моментов, когда я уже сам был готов сдаться. Я думал, что Дима не сможет пропеть слишком высокую для его голоса мелодию. Мы делали очень много дублей, и я уже думал о плане «Б», чтобы больше его не мучить. Все-таки мне нужно было, чтобы он и его голос были в порядке. У нас еще оставалось много других песен, а времени на то, чтобы восстановить голос, не было. Но Дима настаивал, чтобы мы делали еще один дубль, и еще один. Это было настоящей пыткой для его голоса, но он не хотел сдаваться. Я не знаю, сколько дублей мы в итоге сделали, пока он каким-то чудом не спел правильно. Эта невероятная воля бороться до конца произвела на меня сильнейшее впечатление и теперь навсегда ассоциируется у меня с Дмитрием Спириным.