Владимир Егоров – Мой ХХ век. Как это было (страница 2)
По большому счёту, дед Алексей был настоящим героем. На таких мужчинах держится русская земля. Но им в нашей стране орденов не дают и памятники не ставят. Да ему этого и не надо было. Спасибо, что в тюрьму второй раз не отвезли на санях.
Дед все эти годы и до самой смерти вкалывал на колхоз (считай, это был рабский труд на государство), а по ночам работал по своему хозяйству. Плёл на продажу для дополнительного заработка изумительной красоты корзины и лукошки из ивовых прутьев. Надо было детей кормить. Спал по 2 – 3 часа в сутки, иногда прямо на полу на охапке ивовых прутьев, когда уже сон валил с ног. Дед положил своё здоровье и саму жизнь, чтобы выжили дети. Воспитывать детей ему, вроде, было некогда, но все дети выросли очень порядочными и стойкими людьми. Отец мой всегда говорил о деде с большим уважением и с оттенком удивления и восхищения.
Ещё знаю о деде, что один глаз у него был повреждён и совсем не видел. В молодости ему повредили глаз в кулачной драке. Но это ему не мешало, он никогда об этом не вспоминал и вроде даже не замечал. До революции существовал такой народный вид спорта – кулачные бои. В уездных городах в один из праздничных дней на Масленицу собирались желающие и соревновались, кто лучше дерётся на кулачках. Бои происходили при большом стечении народа, под присмотром полиции, как правило, на льду замёрзшего озера или реки. Дрались в рукавицах. Дед тоже принимал участие в соревнованиях. Это было в Бежецке. Мужик, с которым он дрался, нарушил спортивную этику и тайком вложил в свою варежку какую-то железку для веса. И этой железкой повредил деду глаз. Глаз остался целым, но перестал видеть.
Дед был человек горячий и любил справедливость. На следующий год, уже только с одним зрячим глазом, он опять поехал на кулачные бои. Взять, так сказать, реванш. Вызвал на бой того же мужика. И, видимо, по той же горячности так приложил ему, что мужик мелькнул пятками и грохнулся на лёд без признаков жизни. Пока полиция и зрители пытались выяснить, жив ли мужик, приятели деда, которые приехали поболеть за него (так сказать, его личные спортивные фанаты), быстренько запихнули деда в сани и на предельной скорости умчались из Бежецка лесами в родную деревню. Дед очень испугался. За такое дело запросто можно было попасть в Сибирь. По этой причине дед Алексей не выезжал из деревни до самой революции. Очень боялся попасть в тюрьму. Но, как показала жизнь, и революция не спасла от тюрьмы.
По характеру, как я уже сказал, он был горячий человек. Моя мать во время войны жила с ними в деревне несколько месяцев и вспоминала, что дед здорово гонял своих колхозников, когда те делали что-нибудь не так или ленились. На всю деревню слышно было. Среди дня иногда прибегал домой весь взъерошенный, жадно пил из ковшика квас, жаловался быстро на мужиков, хватал шапку и со словами «Ну, мать, пошёл!» опять бежал на работу. Но дома был сдержанным, никогда голос не повышал.
Ещё одна запомнившаяся деталь: в тех местах земля – песок да торф, камня нигде нет. Однажды, ещё до войны, дед нашёл в лесу огромный валун. Как он туда попал, никто не знал. Я думаю, что этот камень был занесён туда ещё в ледниковый период с севера продвигавшимся на юг ледником. Это так называемые морены – явление, известное науке. Так вот, дед собрал мужиков, взяли большую крепкую телегу для перевозки брёвен и несколько лошадей и привезли этот камень в деревню. Поставили его на улице. С тех пор у этого камня мужики по утрам собирались на работу, сидели на нём, курили и разговаривали «за жизнь». На этом же камне отбивали косы.
Деревни уже практически нет. Несколько домов пустых стоят. После войны мужиков почти не осталось, почти всех поубивали. А кто в живых остался – многие остались служить в армии, некоторые в городах осели. Деревня так и не восстановилась. Колхоз «укрупнили». То есть, объединили несколько таких же угасающих деревень в один колхоз и назначили другого председателя, грамотного. Но и это не помогло. Сейчас деревню Никифорцево даже не на всякой карте найдёшь. А камень, уверен, там так и стоит, как памятник, куда ему деваться.
Умер дед сравнительно рано, в 1952 году. Было ему 62 года. Зимой он заболел и поехал в Бежецк в больницу. Врач определил у него двухстороннее воспаление лёгких и пытался оставить его в больнице. Но дед наотрез отказался: хозяйство ведь не бросишь! Поехал назад ночью на попутной машине в кузове. Вышел на дороге и несколько километров шёл напрямки в деревню полем, по глубокому снегу. Пришёл домой, сказал жене: «Мать, я полежу немного. Что-то я устал от всего этого». Впервые в жизни полежал и через несколько дней умер.
За всю жизнь, насколько я знаю, он два раза сфотографировался. Первый раз с отцом, когда тот был во время войны в отпуске по лечению. Второй раз уже во время похорон в гробу. Отец ездил на похороны и сфотографировал. Сам я деда никогда не видел.
Мой дед Алексей с моим отцом, который приехал в деревню после ранения. Зима 1943 года
Бабку свою по отцу, Марию, я видел один раз в 1965 году в Нарве, когда она приехала из своей деревни к дочери Нине. Мы тогда с отцом отдыхали летом в Зеленогорске под Ленинградом. Отец узнал, что бабушка у Нины, взял такси, посадил нас с братом Лёвой в машину, и мы за несколько часов приехали в Нарву. По-моему, это был первый раз, когда бабка покинула деревню. Было ей тогда 75 лет. Я её отлично помню: прямая такая, худая старуха. Тонкие черты лица, взгляд ясный. Весёлая, голова работает быстро. Лишнего не говорит, каждое слово в строку. Как увидела меня, сразу сказала, что я очень похож на её младшего сына Александра, погибшего на войне. Даже голос такой же. Помню, очень смеялась, когда рассказывала отцу, как она здесь впервые в жизни увидела телевизор. А там как раз показывали балет. Говорила, что, как увидела голых баб с мужиками и как они пляшут под музыку и хватают друг друга за разные места, то чуть не умерла от такого срама. А потом от смеха чуть ей не стало плохо. При этом бабка, когда смеялась, то прикрывала рот рукой потому, что у неё недоставало в тому времени одного зуба, и она этого стеснялась. Ничем она никогда не болела и ни на что не жаловалась. Даже когда сын погиб и муж умер, приняла это молча, как обычное в жизни дело. Умерла она в 1970 году в возрасте 80 лет. Отец говорил, что она могла бы жить ещё долго, но в деревне никого из родных не осталось, дети все разъехались. Жить стало не для кого. А в город к Нине она приезжала несколько раз и пыталась остаться, но не смогла тут жить. В квартире нечем заняться. Скучала по деревне. То есть осталась не у дел и померла. А её сестра, между прочим, прожила 94 года и до последних дней работала дояркой на ферме, ничем не болела, только в старости плохо слышала.
Бабушка Мария с дочерьми: слева Нина, справа младшая из детей Валя, 1940 год
Бабушка Мария с дочкой Ниной и внучками, 1960-е годы
Младший брат моего отца, Александр, погиб на фронте в 1942 году. Точнее, пропал без вести. Он хорошо говорил по-немецки. Свободно читал и даже писал на немецком языке стихи, что удивительно. Учился он в 8-летней школе и сперва с помощью учителя, а потом самостоятельно в совершенстве овладел языком. Я думаю, что почти наверняка он попал во фронтовую разведку. Такие люди там были на вес золота. Тем более, что физически он был очень сильный и выносливый. Да ещё и охотник. Предполагаю, что погиб он за линией фронта. Хотя наверняка я этого не знаю. Было ему 22 года. Жениться он не успел.
Надо сказать, что все более-менее грамотные мужики из этой деревни, кто не погиб на фронте, стали во время войны и после неё кадровыми военными в званиях до генералов. Мой отец, например, был полковником, офицером Генштаба. Служил одно время военным советником в Северной Корее у Ким Ир Сена, потом в Венгрии. Я об этом напишу, когда дойдём до этого.
Последний раз отец видел своего брата в 1942 году на какой-то железнодорожной станции, когда их эшелоном перевозили с Северо-Западного фронта на Донской. Случайно встретились на рельсовых путях. Александр бежал с котелком воды в свой вагон, его поезд уже отходил. Обнялись, перекинулись несколькими словами – и бегом каждый в свой эшелон. Разъехались в разные стороны навсегда.
Старшая сестра отца, Груня, жила до старости в той же деревне. Она была старше отца лет на 10 – 11 и, когда мой отец был ребенком, присматривала за ним и маленьким Сашей. Отец Груню очень любил и часто её вспоминал. Груня в молодости была красивая, характер у неё был добродушный, спокойный. Мужикам она очень нравилась. Замуж выходила 4 раза, от всех мужей у неё были дети. Первый муж погиб ещё до войны. Пошёл в бурную ночь на лодке по озеру снимать сети и не вернулся. То было озеро Верестово, в километре от деревни. Нашли его на следующий день утонувшим. Уже после войны один дедуля из этой же деревни перед смертью позвал Груню к себе и рассказал, что в ту ночь видел, как её мужа убил их односельчанин, молодой мужик, который в своё время сватался к Груне, но она ему отказала. Убил из ревности. Подошёл на своей лодке, когда тот выбирал сеть, и ударил по голове веслом. А дедуля этот много лет молчал, боялся сказать, но и умирать с этой тайной тоже побоялся. Перед смертью рассказал и просил прощения, что не признался тогда. А тот жених-неудачник с началом войны пошёл на фронт и не вернулся.