Владимир Дружинин – Державы Российской посол (страница 97)
Шли в Спа и донесения из России, добавляли к рассказу Румянцева многое. Поведение близких к царевичу людей подозрительно, его настроили бежать, вокруг него, очевидно, заговор.
Между тем посол Куракин ждал депеши от царя, бумаг для выезда к цесарю.
— Не выдаст мне Алексея, тебя пошлю добывать, — говорил Петр в Париже. — У тебя коготок цепок.
Шафиров соглашался, — да, дипломат для сего самый пригодный. Сумеет, поди, выхватить беглеца деликатно, не доводя отношений с Веной до раздора.
Борис в душе жалел племянника и порицал. Поступок безумный, позорный… Гнев царя на него и на ближних обрушится страшный, и поделом. За собой вины Борис не ведал ни малейшей, худший недруг и тот не замешает его, — ведь со дня свадьбы не встречался с Алексеем. А тело юрода, брошенное в колодец, давно сгнило.
Но депеши от царя нет и нет…
Наступала горькая для Бориса пора. Потомок найдет в архиве Куракина очень мало свидетельств о ней и поверит предположению, что почти все, связанное с делом Алексея, сожжено. Но краткая запись в «Ведении о главах в Гистории» под пунктом 281 красноречива:
«О назначении меня посылке к цесарскому двору и для призвания царевича, все сие было в Париже, а в Шпа, по приезде Румянцева, чрез интриги Толстого и Шафирова переменилось, и отправлен Толстой, и об его отправлении и инструкциях».
Призвать царевича, вернуть его на родину Куракину явно хотелось, — потомок уловит это между строк. В том набольший посол видел свой долг родственника, дипломата, русского человека. И вставит он в план книги через шесть лет после смерти Алексея пункт 281 с обидой и с жалобой на несправедливость.
Случай в гистории, для всех несчастный. Карьера набольшего посла нарушена понапрасну, царское же поручение, доставшееся другим, привело Алексея к гибели. Князю Куракину не доверили… А возможно, все обошлось бы иначе. Потомок прочтет и это в пункте 281, уверенный в том, что писавший не мог не рассуждать таким образом.
Что же до «интриг», то потомок вправе будет усомниться, — Шафиров, правда, оттеснил Куракина на переговорах в Париже, как старший по службе, но зла против него не имел, а Петр Толстой всегда был дружен с Борисом. Верил ли он сам в «интриги»? Решал царь, и ранила Бориса его, звездного брата, немилость. Тяжко выносить ее, тяжко признать…
Написанное под пунктом 281 есть отчасти шифр, — Куракин обернул словесным камуфляжем упрек царю, упрек непозволительный, особенно после событий 1718 года.
Толстой действовал решительно, — поднял шум в Вене, пригрозил императору. Царевич, убедившись в том, что отстаивать его с оружием цесарцы не станут, сдался. Последнее его укрытие было в Неаполе, в крепости Сант-Эльмо, глядевшей бойницами на море. Изменника доставили в Москву 31 января. Царь уже был в России, но лишь месяц спустя привели к нему Алексея — перепуганного, плачущего, без шпаги.
Вымаливая прощение, он поклялся назвать всех сообщников и сделал это. Тотчас начался розыск.
Схватили, вздернули на дыбе Авраама Лопухина. Он с великой охотой потянул бы за собой Куракина, но улик не имел. В показаниях пытаемых имя посла все же появилось, и не раз, — царевич-де и его друзья рассчитывали на Куракина, он неоднократно сочувствовал наследнику, оставшемуся без матери. Кто-то вспомнил оброненное Куракиным шесть лет назад:
— Вот родит сына царица, тебе еще хуже будет.
Вырвалось тогда из сострадания… В письмах Куракина, найденных у обвиняемых, ничего предосудительного не отыскали. Однако подозрения не обошли его.
Борис, не имея из дома вестей, дал голландскому купцу Борсту письмо для Лопухина. Авраам уже сидел в темнице. Купец ходил по Москве, выспрашивал. Его задержали. Письмо касалось дел хозяйственных, но почему Куракин сносится с шурином не по почте, а через частных лиц, да еще иностранцев?
Пришлось объясняться.
«О коришпонденции моей с Авраамом Лопухиным всему двору Вашего Величества известно было понеже оной имел надзирание над детьми моими и всем домом моим. И о тех домовных своих нуждах понужден был с ним коришпонденцию иметь, а не в иных каких бездельных и богомерзких делах, в чем надеюсь я весьма по своей верности быть чист. И от всех дел и с Авраамом Лопухиным и с прочими всеми, которые явилися в тех зломышленных делах противу Вашего Величества. Что ниже с кем коришпонденцию имел, ниже словом с кем сообщился и нималым каким видом причинился, отчего мог бы себе подозрение получить, понеже верность от многих лет прародителей моих дала мне пример служить верно и беспорочно Вашему Величеству».
Деревья на Принсенграхт стоят черные. Словно кресты на кладбище, — мнится Куракину. Из России слышно — царевича не стало, гнева царского не вынес.
Окончилось зряшное житье Авраама Лопухина, сам привел себя на плаху.
Еще много покатится голов…
17
В сентябре 1718 года Сен-Поль сообщил Куракину, что в замке Со пахнет заговором.
Объяснять подробно причину было излишне. Решение «ложи правосудия» уже попало в куранты. Вельможи, созванные Филиппом Орлеанским, исполнили его волю — лишили побочных детей короля Людовика прав и привилегий принцев крови. Герцог де Мэн утратил должность главного воспитателя короля, а вместе с тем и апартаменты во дворце Тюильри.
Анна-Луиза три дня не появлялась в именьи. Лежала в особняке дочери, глотала успокоительное. В Тюильри оставила груды разбитой посуды.
Сен-Поль смотрел на нее с отвращением. Серая, глаза ввалились. Ей нет еще сорока, но как изнуряет болезнь, именуемая тщеславием!
— Узурпатор опозорил нас, — твердила она. — Надругался над завещанием короля.
Перед сном неутомимая Пчела диктует письма. Некоторые фразы зашифрованы и непонятны для камеристки. Малезье тоже строчит послания. Почта переходит в сумки курьеров. Иногда отправляют с поручением камеристку Делонэ. Сен-Поль расспрашивает ее осторожно, в беспечном тоне.
— Я любопытен с детства, — шутит он. — Видите, нос лопаткой. Прищемили дверью.
Ухаживать за девицей Делонэ он не в билах. Чересчур костлява. Но он сумел сделаться ей нужным. Камеристка помышляет уйти из Со, покинуть опасные затеи «второго двора», желающего стать первым. У Сен-Поля обширные знакомства в Париже, он обещает помочь.
«Заговором пахнет еще сильнее», — сообщил он Куракину.
В начале ноября маркиз смог назвать Куракину еще нескольких противников регента, весьма родовитых. Кроме рыцарей Пчелы, есть еще группа заговорщиков. Не связанные между собой, но все состоят в сношениях с послом Испании князем Челламаре. Донесение было в пути, когда в замке Со настал переполох. Герцогиня не показывалась гостям, Малезье не забавлял экспромтами. Старик спал с лица, хватался за сердце. Он и девица Делонэ бегали по комнатам, искали что-то.
Передник камеристки смочен слезами. Сен-Поль вошел за ней в бельевую. Делонэ села на табуретку, подобрала ноги, сгорбилась, — убитая страхом девчонка, воспитанница монастыря святого Людовика в Руане.
— Конец, конец… Нас арестуют…
Пропала важная бумага. В доме шпионы, в этом нет никакого сомнения. Украли…
Что за бумага? Делонэ мялась, отмалчивалась. Сен-Поль все же заставил ее досказать. Письмо… Письмо испанского короля. Из Мадрида сюда? Нет, составил Малезье. Для короля? Да, ушло туда, на подпись, с аббатом Бриго. А Малезье оставил себе черновик. Нет его… Кто мог взять? Конечно, шпионы.
Голова девицы Делонэ опустилась, короткая прическа обнажила уши, очень белые, маленькие, почти детские. Плечи тряслись. Шевалье почувствовал жалость.
— Воображаю… Послание в стихах, наверно.
Она возмущенно выпрямилась.
— Это не смешно. Это ужасно.
Филипп испанский обращается к королю Франции. Требует восстановить завещание Людовика, своего дяди. Вернуть права герцору де Мэн, отстранить регента.
— Малезье рассеян. Обронил, сжег по ошибке…
— Мы везде смотрели. Старик два раза падал в обморок. Он не выдержит.
— Затея опасная, — сказал Сен-Поль. — Подобные эссе ему не по возрасту. Но вы, по-моему, ни при чем.
— Ошибаетесь. Меня видели… Бриго получил письмо из моих рук.
Пропажа не отыскалась.
Прошло еще пять дней. Сен-Поль играл в бильярд. Лакей, приоткрыв дверь, поманил его, подал записку.
«Жду вас у Авроры».
Шевалье положил кий, сославшись на духоту. Павильон Авроры белел в парке, за черными стволами. Роспись под куполом недавно обновили. Богиня парила в небесной синеве, ее круглое, полное лицо крестьянки излучало доброту.
Печь не топили. Но Делонэ, закутанная в пелерину, дрожала не от холода.
— Имейте в виду… Мадам диктовала мне список… Шесть человек, в том числе вы… Послезавтра в Пале-Рояль, на маскарад.
Регента захватят в плен. Утром будет созван парламент. Место Филиппа займет герцог де Мэн. Таков план… Герцогиня уверена в себе как никогда, распевает уличные песенки. Все будто бы подготовлено.
— Если вы… Если вы не участвуете, мосье… Тогда вам нельзя медлить. Отказа она не потерпит, мосье, она ведь бешеная… Вы покинете нас?
— Увидим, — ответил маркиз осторожно. — А вы, насколько я понял, верны вашей благодетельнице.
— Мадам не отпустит меня.
— Положим, зависит от вас…
— Поздно, мосье, поздно! Доверяю себя провидению, — и она подняла глаза к Авроре. — Мадам поклялась, в случае победы у меня будет поместье в Оверни. Поклялась жизнью дочери… Поместье, мосье! Я до конца с мадам, да простит меня бог.