Владимир Дружинин – Державы Российской посол (страница 51)

— Мало.

— Обычно мы присваиваем величество лишь католическим потентатам, — произнес кардинал вяло. Откинутые ставни впустили солнце в кабинет, и стало жарко.

— Мы не магометане, монсиньоре.

Площадь опустела, только кособокий, хромой старикашка ковылял из всей мочи, силясь догнать шествие.

— Его святейшество не причисляет вас к врагам христианства.

— Спасибо и на том.

— Желательно иметь его величество другом нашей религии. Мы просим разрешить строение католических церквей по всей Московии. На это царь не дал ответа. Некоторые льготы иезуитам…

Посол всплеснул руками:

— Камень, монсиньоре! Откуда взять камень для церквей? На фортификацию не хватает… Вы же не повезете к нам из Рима. Окончим войну — царь позволит и грамоту даст, если от папы и впредь будет доброе расположение. Мы что скажем, то и напишем.

Глаза Паулуччи блеснули лукаво.

— Бог войны и вас сдерживает, дорогой принчипе.

Он отошел от окна, вздохнул, будто сбросил тяжелое бремя.

— Я сказал вам то, что вы услышите от его святейшества. Вы пойдете к нему. Все равно пойдете. О мощи государства он судит по настойчивости дипломатов.

Ставни закрыты. На столике, рядом с письменным столом, — фьяска в оплетке из серебра. Заветная фьяска из потайного места в шкафу, заслоненного книгами.

Питье, приготовляемое монахами в строжайшей тайне, из трав, ведомых им одним, целительное для тела и для духа.

— Попробуйте, принчипе! За здоровье его царского величества! Я был бы рад хоть в малой доле содействовать ему в борьбе против лютеран. Здесь не все разделяют мои чувства, далеко не все…

— Менее всего ваш нунций в Варшаве, — вставил посол.

— Вы сняли у меня это имя с языка, принчипе. Я как раз хотел вам напомнить. Пьоцца распинается перед шведами, лебезит перед Станиславом. Кардинал, посланник папы, ведет себя позорно.

Так, за монастырским бальзамом, прояснилась цель Паулуччи — сместить Пьоццу, самому занять его место. У первого министра тьма завистников, долго ему не усидеть — столкнут. Разумнее уйти по своей воле.

— Вы можете помочь мне, принчипе. Царь недоволен нунцием. Пусть святой отец услышит это из ваших уст. Вы не покривите душой, если скажете, что Пьоцца упал во мнении поляков.

— Охотно, если моя жалоба подействует…

— Не жалуйтесь, принчипе, требуйте! Я со своей стороны не останусь в долгу перед царем, хотя силы мои невелики. Мир несовершенен, принчипе, решают, увы, железо и порох. Державе папской, — прибавил Паулуччи, — не хватает военной силы. Оттого и влияние ее на европейские дела призрачно. Кстати, Московия слишком высоко ценит мнение папы. Оно не поразит громом Станислава. Вы натура неиспорченная, принчипе. Вы верите в могущество справедливого слова.

— Чем же побуждать человека к добру? — возразил Борис — Неужели одному лишь оружию дадим власть?

— У вас благородные чувства, принчипе. Это делает вам честь, конечно…

Нет, размышлял Борис, невозможно допустить, что все доброе в людях погибло. Тогда каким же способом возвратить златой век?

— Благонамеренный политик, — рассуждал между тем Паулуччи, — старается низкие страсти направить к пользе. Иного материала, увы, нет… Хвала нам, принчипе, если мы приручим Марию-Казимиру.

— Боюсь, — сказал Борис, — итог Люблинского сейма отнял у нее кураж.

— Нисколько. Я недавно играл у нее в карты. Есть другое препятствие. Принцы равнодушны. Королева в бешенстве. Она при мне чуть не била Константина. Несчастный не виноват, он упоен Толлой. Смогли бы вы, принчипе, променять подобную женщину на корону, да еще на такую скользкую?

— Нет, — сказал Борис.

12

Минул май, сухой и жаркий, выпив Тибр почти до дна. Заполыхал июнь, угрожая превратить город в каменную пустыню. В часы сиесты Рим замирал, поверженный цепким сном, и только фонтаны звенели на безлюдных площадях. Жизнь пробуждалась под вечер, извещая о себе сухим треском открывающихся ставен.

Ответную грамоту царю красные шапки переписали, да любезнее она не стала — все та же уклончивость. Свидания с папой ничего не меняют.

Когда Борис поднялся, поцеловав туфлю, голова у него закружилась — до того душно во дворце. Услужливые опахала взбивали зной, от махальщиков несло потом. Папа, белевший лицом в полумраке, казалось, едва дышал.

Уже изволит именовать царя величеством, но только устно. На словах — альянс полный, по всем статьям. И протест против нунция Пьоццы святой отец выслушал с участием.

Добиваться ли письменных уверений? Посол запрашивал Москву, отклика не получил.

Досадой Борис делился с дневником:

«Что было должно дать мне знать от нашего двора о делах тех, которые подлежат к здешнему двору, и не дано знать ничего».

А нужны известия о самом важном — о положении на театруме войны. Газетта часто врет, а слухи и вовсе лживы. Стороной, от дипломатов, Борис узнал, что шведы, вопреки предсказаниям, все еще сидят в Саксонии.

Оттого ли молчит Москва, что сказать нечего? Мол, новых инструкций нет, наблюдай за погодой политической, допекай кардиналов, папу, мотайся между Квириналом и палаццо Одескальки!

А помнят ли в Посольском приказе, что кардиналов восемнадцать особ и визиты надо отдавать, никого не пропуская, и не с пустыми руками? Запас соболей, бобров, куниц надо бы пополнить.

Как не пойти, например, к дону Альбано? А с чем? Одного хвоста мало, на смех поднимут. «Той чести никому не чинится, кто бы мог иметь к себе визиту от племянника папы».

Тают меха, тают и казенные деньги. Содержать дом, принимать гостей не дешево. Карманы выворачивай, а блюди реноме, хоть ты и «без характеру». Губастову послан приказ: хлеб свежего обмолота в амбарах не квасить, цену не высиживать, везти на торг.

«Везде смотреть и собирать деньги», — повторяет князь-боярин. Кого из послов ни опросишь, никому не хватает жалованья. Самое меньшее — две тысячи ефимков должен выжать Губастов.

В том же пакете — письмо детям.

«Князь Александр Борисович здравствуй и с сестрою! Зело радуюсь, что учитесь, токмо соболезную, что не говорите по-немецки. Уже время немалое, требует то малого прилежания, а не лености. А паче меня веселит, что умеете танцевать».

Княгине от мужа — ни слова.

Борис не томился бы в раскаленном Риме, если бы не жажда сердца. Пестрой толпой текут чужие аморы, чужие радости. Франческа где-то близко, тем горше пребывать одиноко. Жажду сердца не утолит влага с виноградников Фраскати, Виллетри — лишь память затуманит.

Кормят вельможи не скупо. На виллу к Сагрипанти набилось, считая лакеев, человек триста, мест для всех недостало, опоздавшие ели стоя. Слуги рыскали вокруг столов, таскали господам кушанья и украдкой угощались сами. Говяжьи, гусиные, куриные кости устилали пол, хрустели под ногами. Борис невольно шарил глазами в толпе — не вынырнет ли Броджио, родственник хозяина. Сагрипанти — красноносый толстяк, отяжелевший от выпитого, задремывал в кресле и отвечал Борису невнятным брюзжанием:

— Из грязи вытащил оборванца… Ради его покойного отца… От мальчишки воняло свиньями… Где его носит, а?

Уж будто Сагрипанти, начальник Элиаса, не знает!

К Петрову дню лето разъярилось еще пуще. На пьяцца Навона, во всех трех фонтанах закупорили стоки, вода, направляемая Нептуном, Мавром, наядами четырех рек — Нила, Ганга, Дуная и Ла-Платы, — хлынула на площадь и разлилась озером. Настал плезир для знатных особ — гулянье по воде в экипажах. Кавалеры, подъезжая к дамам, тешили их разными подношениями и учтивостями. Вечером в воде отсвечивали фонари, зажженные на колясках, а также вывешенные из окон по всей площади.

Борис отметил в дневнике жирандоли, сиречь люстры, вертящиеся на ветру, торчи — то есть факелы и громадных размеров свечи, — все разнообразие светочей, коими столица украшается в честь апостола. Пришлось и послу Московии, чтобы не отстать от других дипломатов, обрядить свой дом огнями.

Ох, не напасешь скуди на все праздники! Фонтан, золотом плещущий, надо иметь…

Только во дворце Оттобони покинули Бориса заботы — кардинал давал торжественную ораторию, иными словами кончерто с виршами, духовным пением и музыкой.

«Такой огромной музыки и композиции и таких инструментов на свете лучше не может быть, а наипаче такие дикие были выходки на трубах, что внезапу многою затменность дают человеку».

Элиас Броджио, доверенный двух господ — австрийского и римского, — прибыл в Вечный город еще до Петровок, но визита удостоил не сразу. Сперва разведал, чего достиг московит, как идут переговоры. Явился как ни в чем не бывало, словно вчера расстались.

— Дуэль, принчипе, дуэль! Граф Сарао вызвал посла Испании. Виноват, в сущности, граф — он велел кучеру обрызгать испанца на пьяцца Навона. Кучер уже избит, на него напали посольские головорезы.

Он освобождался от груза сплетен, успевших прилипнуть, и вдруг, надломив брови, скорбно:

— Принчипе здоров? Римская жара действует угнетающе. Ах, принчипе, какой дивный воздух в Саксонии!

Бросил вскользь, что был у Августа, намекнул на некие секретные поручения.

— Саксонец обожает императора и царя… Но пока в стране шведская армия… У меня переворачивались внутренности при виде этих самодовольных отъевшихся лютеран. Их сорок тысяч, принчипе. Они прикованы к месту страхом. Да, да, страхом, принчипе… Карл получит удар в спину, как только выйдет из Саксонии. Царь поможет императору справиться с венграми…