Владимир Дружинин – Державы Российской посол (страница 45)

Обеими руками сдавил стакан, сплющил податливое олово.

— Князь кланяться устал. Ничего, и цесарю поклонись, спина не переломится. Не друг он нам? Не враг — и то слава богу… Забыл ты, забыл Азов. Султан нам в любой час пакость может преподнести. Советуешь пренебрегать цесарем? Турки вон держат Толстого в крепости, не выпускают… Считай, два противника у нас — Карл на поле, султан в засаде. А к цесарю ближайший двор — римский, любезность им окажем равную. Хорошо бы нашему послу еще викторию в придачу, штандарт победный, слов нет, хорошо… А ты без него сумей, коли есть разуменье. Дорожку ему, вишь, не укатали…

— Ли-ибер херц! — простонал Меншиков, заметив, что царь опять начал гневаться. — Выйдем на снежок! Сидим, сидим, кровь сохнет.

— Верно, Данилыч, усохла, — Петр встал. — Айда, Бориска! Закис ты тут.

Обнял, повел к двери. Меншиков, фаворит, какого гистория не знала, словно сдунул гнев с царя.

Вьюга отшумела, снег плотно одел истоптанный, изрезанный колесами замковый холм. Офицеры гвардии уже затеяли зимнюю забаву. Возня, смех с утра дотемна.

Семеновский поручик уступил санки царю, Петр вскочил, раскинул руки.

— Подтолкни!

Поехал стоя, потом спрыгнул, понесло к сугробу. В снегу мельтешили синие кафтаны. Царь, хохоча, принялся растаскивать борющихся, одного за ногу, другого за шиворот.

Меншиков сел в сани с Борисом.

— На тебя Василий Долгоруков наклепал, — шепнул светлейший. — Злом дышит, не его в Рим наряжают, латинщика ученого. Прознал, что ты виделся с царевичем… Боярин завидущий, не так горазд служить, как яму копать ближнему.

— Спасибо, — вымолвил Борис, смущенный неожиданной услугой.

4

«Тут же в Жолкве был генеральный совет, давать ли с неприятелем баталии в Польше или при своих границах, где положено, чтобы в Польше не давать: понеже ежели б какое нещастие учинилось, то бы трудно иметь ретираду; и для того положено дать баталию при своих границах, когда того необходимая нужда требовать будет; а в Польше на переправах и партиями, так же оголожением провианта и фуража, томить неприятеля, к чему и польские сенаторы многие на том согласились».

Так в «Журнале» царя записано решение, предопределившее викторию под Полтавой.

Борис Куракин на советы в замок не зван. Он не был свидетелем тому, как упорно, темнея лицом, настаивал на своем мнении Петр. Как подобострастно, шумно поддерживал царя Михал Вишневецкий — вскакивал с места, откидывался, дергал себя за ус, весьма собой довольный. Как светлейший Меншиков улыбкой, прибауткой разбивал тягостный дух, то и дело посещавший собрание.

А если бы и был приглашен полуполковник Куракин — что мог бы высказать, кроме сожаления об упущенном времени?

С нетерпеливого княжеского пера изливалось:

«Ордин был царского величества, чтобы отнюдь баталию не давать. А как другие рассуждаючи, — по тощоте людей шведов, ежели бы дана баталия, то бы, конечно, викторию московские могли иметь».

Теперь о какой тощоте речь! Шведы в Саксонии отъедаются, пополняют казну золотыми талерами и весной выступят в поход. Уклоняемся от баталии в Польше, стало быть, впускаем неприятеля к себе. Польских алеатов вокруг Вишневецкого осталась горстка, да и тот надолго ли верен? На кого ныне, в трудную пору, положиться? Август, слышно, просит у царя прощения, дескать, вынужден был подписать мир с Карлом в Альтранштадте, однако в надежде обмануть его и с российской помощью из Саксонии выдворить. Но из веры сей саксонский силач пустопорожний вышел. А Станислав, болонский студент, парижский повеса, коему случай подарил трон, набрался гонора, напыжился, возомнил себя победоносным монархом. В Варшаве с помпой принят посол Франции, шведы обхаживают его в чаянии денежного займа.

Из замка Жолкевских скачут курьеры, обдавая снежками Бориса, совершающего предписанный доктором Бехером моцион. Слышно, гетману Мазепе приказано к весне, по самой первой траве, встать под Киевом. Москву велено сделать военным лагерем, Кремль охватить не одним, а двумя рядами контрэскарпов, от Неглинной до Москвы-реки соорудить повсюду преграды для врага, на всех возвышенностях водрузить пушки. Мало того — к трудам ратным привлечены Можайск, Серпухов, монастырь Троицы-Сергия.

Неприятель с кормов саксонских подастся на украинские. А наш солдат запивает лежалый сухарь водой. И то не всегда он в наличности — сухарь.

— Вседержитель не допустит победы лютеран, — твердит Элиас Броджио. — Твердость царских воинов поистине святая. Я готов молиться на них, мой принц.

Цесарский посол часто в отлучке. Прикатил из Львова, притворно жалуется — никогда не падало на его хрупкие плечи столько забот. Однако плечи округлились, да и брюшко тоже.

— Смотрите, смотрите, принц, как мило резвятся воины! Не есть ли это проявление душевной чистоты!

Горку расцветили красные кафтаны преображенцев. Короткая оттепель сменилась морозцем, салазки, заезжавшие на наст, проваливались с хрустом.

— Помяните мое слово, принц, для лютеран эта зима — последняя. Карл сам просится в руки.

Он, Броджио, приготовил альянс царя и императора. Карл не успеет двинуться в наступление — ловушка захлопнется. Шведы будут заперты в Саксонии, заперты с двух сторон. Нужды нет, что война на западе не кончена — сил у императора хватит, был бы только обеспечен венгерский тыл. Для усмирения мятежного Ракоци хватит сорока тысяч русских солдат. Царь отнесся к просьбе Иосифа благосклонно.

— Не угодно ли? — Борис подтолкнул иезуиту санки. — Радость чистых душ и нам не чужда.

— Охотно, охотно, — ответил Броджио, бросив на принца быстрый взгляд. — Снег — моя стихия. Я родился среди белых вершин южного Тироля.

Садясь, он неловко подбирает полы теплого плаща, сует под себя. Хвала богу, отвлекся, не повторит сотый раз сказанное.

Цесарь присутствием шведов в Саксонии обеспокоен, оттого и желает заручиться дружбой царя. Отвергать добрую коришпонденцию невыгодно. Оба суверена сим прожектом альянса друг друга приманивают, испытывают.

Ох, доля дипломата! Волей-неволей вступай в игру, делай вид, что его царское величество готов предать князя Ракоци, благородного витязя! Поддакивай лукавому иезуиту, не выказывай стыда и досады!

— Суровый климат закалил характер русских, — рассуждает Броджио, трогаясь с места. — Догоняйте, принц!

Борис удерживает ногой бег своих салазок — Броджио отвык от своей стихии, едет осторожно. Однако опасность проглядел, с горбовины скользнул в яму. Борис наблюдал, как разматывается зеленый атласный клубок, выпрастывая руки и ноги.

— Память о Жолкве, — сказал он, отряхиваясь, — будет нам приятна в раскаленном Риме.

Пошли в гору, волоча санки.

— Впрочем, во дворце Сагрипанти есть чем освежиться, дорогой принц. Фраскати из своей фактории… Ручаюсь, вы не пробовали настоящего фраскати. Это лучшее вино римской Кампании.

Броджио ликует — он счастлив, безмерно счастлив сопутствовать принцу в Вечном городе, облегчить ему задачу с помощью влиятельных знакомцев и прежде всего Сагрипанти, знатного родственника, могущественного кардинала. О, принц не заблудится в столице, полной соблазнов и интриг, — с ним будет верный чичероне!

Пропади он пропадом! И в Риме придется длить игру, надоевшую Борису до одури.

Хлопот и так выше головы, а тут еще Броджио… Не заплакать бы от его помощи… Правда, цесарский посол царем обнадежен всячески. Иезуиты в Москве — в новом храме и в школе — справили новоселье, и никто их не утеснит. И дорога в Китай им отныне свободна. Борис это приятство царского величества объявит папе, а Броджио взялся подтвердить, чтобы никакие сомнения первосвященника не посещали.

Как будто нет у иезуита резона ссорить папу с царем, искать пользы Станиславу…

Из Львова сообщают: Броджио виделся там с ксендзом Заленским, а он интриган известный, пытался перетянуть к Станиславу гетмана Мазепу. В последние дни иезуит пребывает в ажитации особенной. Носится по городам, по обителям, шепчется с магнатами, с чинами церковными.

Верно, жарко придется в Риме. На театре войны решительной баталии нет, а ему, дипломату, она вскоре предстоит.

5

Броджио докладывал:

«Я не преминул повести дело так, чтобы светлейший царь тотчас отправил в Рим московского посла, что царь и сделал еще при мне и приказал князю Куракину в течение недели приготовиться в дорогу… Он опередит меня, заедет в Венецию и пробудет там некоторое время. Я усердно просил его следовать за мною в Рим и покончить там наши дела».

Нужды нет, что демарш Куракина назначен давно — так звучит внушительнее. Не грех придать себе побольше веса в глазах начальников.

Понятно, самое важное бумаге не доверено. Даже шифрованные страницы донесений не откроют, например, содержания беседы с Заленским, беседы трудной, заронившей смутную тревогу…

Встретились на площади у иезуитского собора. Капризная львовская погода угостила сырой пургой. Новая колокольня — самая высокая в городе — тонула во мгле. Красные вмятины от шведских ядер исчезли, залепленные снегом.

— Жестокий удел, — вздохнул Броджио. — Появиться на свет с тем, чтобы тотчас принять удары…

Когда Львов осадили войска Карла, со звонницы только что сняли леса.

— Людская злоба неиссякаема, — отозвался Заленский. — Но представьте, брат мой, нашлись католики, которые злорадствовали, говоря, — чересчур вознеслись иезуиты, наконец-то сбито немного спеси!