Владимир Дружинин – Державы Российской посол (страница 35)

— Простите, князь, я должен сказать им несколько слов…

Людское множество раздвинулось, мужики притихли молитвенно. Караваи, прижатые к груди, выпятились, словно панцири. Из короткой, не очень твердой славянской речи Ракоци Борис уразумел немного. Мужикам дается оружие не разбойничать, а сражаться с войсками императора. Именья дворян не трогать!

Потом Ракоци повел царского посла в арсенал, набитый оружием разных времен, оттуда к бастиону. Там гикали, стонали от натуги артиллеристы, втаскивая на позицию пушку.

— У нас шестнадцать мельниц, изготовляющих порох, — сообщил Ракоци. — Огнестрельное оружие поставляют одиннадцать городов. Это и много, и мало, князь. Мало, если иметь в виду сражения, предстоящие нам.

Борис невольно оглянулся. Э, кому здесь подслушивать!

— Иосиф желает вступить в переговоры. Среди нас есть наивные, празднуют победу. Император готов на уступки… Мираж! Габсбургам верят те, кому хочется верить. Иосиф добивается передышки в Венгрии.

Беседа продолжалась в походном шатре, разбитом под защитой крепостных стен.

— К сожалению, я не могу принять вас в Мункаче. Я давно не заглядывал туда. Наш замок опустошен дотла, австрийцы рвали скатерти, колотили посуду.

Борис не вытерпел, спросил, что стало с ручным тигром.

— Погиб, погиб, бедняга, как верный часовой. Его шкура висит где-нибудь в Вене.

Табак, которым он набивал трубку, посыпался на колени.

— Сейчас на меня глазеют, как на зверя, — вспылил Ракоци. — Как на редкого зверя… Едут отовсюду… Вы же были в Эгере. Толпятся как в прихожей… Еще бы, любопытно — что за чудовище?

— Нельзя ли приручить, — молвил Борис в тон. Ракоци улыбнулся, складка, рассекшая лоб, разгладилась. Борис почувствовал, как сблизила обоих удачная шутка.

Верзила-гайдук — под стать хозяину — налил в кубки густое красное вино. Смакуя напиток, Куракин рассказал о знакомстве с Дезальером.

— Француз пытался раскусить меня. Возможно, ему это удалось.

— Старый болтун, — бросил Ракоци. — Вот благодеяние Людовика, вместо солдат, вместо орудий… Надутое ничтожество. С места в карьер принялся меня учить. Советов — как из прохудившегося мешка. И ни один, заметьте, ни один не пригодился. Хвастунишка понятия не имеет о Венгрии, хотя околачивается у нас полгода.

Наконец помянул солдат, подумал Борис. Коснулся самого важного.

— Французы боятся, как бы мы не помирились с Иосифом. Воюйте, венгры! Разве им нужна Венгрия, отделившаяся от империи? Нет, Венгрия, как бомба под троном Иосифа, всегда угрожающая, — вот что предпочитает Людовик. Не свобода наша нужна иностранцам — кровь наша…

— Наш царь, — сказал Борис, — не просит венгерской крови. Он желает государству венгров мира и процветания. Желает состоять с ним в дружбе.

Посол царский произносил заготовленное, отчего ему делалось тоскливо. Добрые слова все же не ядра, не багинеты…

— Да, да, — поправился Ракоци, — его величество царь не завоеватель. Союз с завоевателем не может быть равным, за помощь он требует подчинения. По этой причине мы, как вы знаете, уклонились от союза с Карлом.

— Царь это знает и весьма ценит.

Если в Польше трон окажется вакантным и назначат выборы, расположен ли владыка трансильванский занять его? Царь с радостью поддержал бы столь достойного кандидата.

Ракоци выразил признательность сухо, заметив, что корона его не прельщает. Ему достаточно Трансильвании, где искони владели землями Ракоци. Предок, говорит легенда, убил в том краю дракона.

Что же дальше? Обещать помощи военной? Обещать, множить дипломатические политесы, кои не стреляют, не одевают, не кормят? Ракоци откровенен с ним, откровенен дружески, — отчего не ответствовать тем же?

— У царя своя война, — начал Борис. — Вся армия его поглощена борьбой с Карлом.

— Считает ли царь себя в безопасности от Иосифа? — спросил Ракоци.

Император не стерпел усиления Бурбонов. Можно ли думать, что его радуют успехи России? Северная война распространилась к югу. Достигнув мира с Францией, Иосиф направит оружие против царского величества — с Карлом заодно или с султаном.

— Царь такой вероятности не исключает, — сказал Куракин.

— Угроза турецкая существует, — Ракоци постучал трубкой по краю стола. — Мне сообщили о заявлении императора султану. Иосиф благосклонно воспримет любые враждебные действия Порты против России.

— Не первая нам приятность от венского двора, — отозвался Куракин, горько усмехнувшись.

Иосифу, добавил он про себя, надо посулить помощь против Ракоци. Лживого водить за нос не стыдно.

— Я мыслю, — сказал Борис, — его царское величество даст гарантию лишь одну — не предпринимать ничего во вред вам.

— Передайте царскому величеству, пусть и он не сомневается в моей искренней преданности.

Настанет срок, взаимные обязательства лягут на бумагу, скрепленные подписями высоких сторон. Здесь беседа покамест предварительная — из очей в очи, без записи, не заверенная ничем, кроме совести.

Угощаясь курицей, сваренной с острым перцем — Венгрия начисто отменила рецепт доктора Бехера, — Куракин сложил рядком пять косточек на край оловянной тарелочки. Для памяти по числу пунктов будущего договора. В голове уже туманилось. Пить наравне с хозяином Борис и не пытался, но пощады просить неловко. Взял обглоданную ножку, держал в кулаке, чтобы не упустить последнюю статью — о доброй коришпонденции, о присылке полезных для каждой стороны известий.

— Людовик насмешил меня, — сказал Ракоци невесело. — Мне привезли от него гобелен, громадный парижский гобелен. Где я повешу его? Король не сказал мне. Очевидно, забыл… Я не прикоснусь к этой вещи, пока у нас война. Роскошь мне противна сейчас… Прискорбно, что не все мои генералы понимают меня…

В последних словах сквозила жалоба. Ракоци подавил ее, заговорил об успехах Боттяна, одноглазого Боттяна, способнейшего из полководцев.

Позднее Ракоци выскажет то, чем не считал нужным делиться с дипломатами, даже с другом из России. Вельможи боятся немилости императора, боятся рисковать своими поместьями. «Среди них не было ни одного, — напишет Ракоци в своих мемуарах, — который не заслужил бы самого сурового наказания за неисполнение моих приказов». Когда Ракоци беседовал с Куракиным, граф Форгач, преступно проигравший битву, сидел в тюрьме. Что до Яноша Боттяна, то он не опасался за богатства, ибо не имел их. Не было и знатного происхождения у этого блистательного стратега-самородка. Ученье он начал в иезуитской коллегии, но не в классах — истопник обучал его топить печи, повар — разделывать тушу.

Однако Куракин догадывается: будущее тревожит Ракоци.

— Персоны, подобные светлейшему Ракоци, — говорил Куракин потом, в дороге, Федору, — способны вернуть златой век, утраченный нами по невежеству и алчности.

Речь князя-боярина, воодушевленного знакомством, была туманна, азовец недоуменно хмыкал.

— Дурачина! — возмущался Борис. — В златом веке жизнь по правде, не корысти ради… Никто в обиде не бывает. Нет ни печали, ни воздыхания, — добавил он церковное, павшее на ум.

— Как в раю, значит, — протянул азовец, дернув плечами недоверчиво.

На почтовых станциях лошадей требовали нетерпеливо. Скорее домой, проведать семью, подать царю отчет о встрече с великим венгром. Пусть видит царь честную службу князя Куракина!

Во Львове желаемая стезя переломилась. К инженеру Дамиани явился расторопный чернявый грек Корба, человек торговый, путешествующий, известный послу до сих пор лишь понаслышке. В каморе гостиницы «Белый лебедь», что под Замковой горой, сказал приказ царя — ехать государеву послу в польский город Ярослав.

Миссия секретности глубочайшей. Снимать машкеру, итальянский псевдоним, не должно.

Донесение о свидании в Сатмаре повез, зашив в исподнее, грек.

7

Порученье досталось Борису Куракину не простое. Где, в какой трущобе обретается сей Эльяш Манкевич, к коему надлежит сделать визит? Как отыскать, не имея проводника, избегая лишних расспросов, его фольварк, — должно быть, небогатый и малоприметный? Не заблудиться средь польских лесов и топей, не утонуть, не угодить в лапы недругов…

Счастье, что цыган в Ярославе не обманул, продал коней выносливых; с неделю скакали по полям, по лесам майор с денщиком — Манкевичей оказалось в окрестности целых пять, из них два Эльяша. Наткнулись сперва на молодого Эльяша, извинились — нужен старый. Потом искали брода. А вчера сбились с пути, в чащах почти до сумерек плутали. Река Сан — поток путеводный — то терялась, то вдруг, на излучинах, открывала свои омута, рыжие от опавшей листвы. Несла косяки бревен, израненных о камни, — ремни содранной коры корчились, кровоточили.

Измотав путников до одури, река привела к строению, которое показалось Борису избенкой на курьих ножках, жилищем лешего. Обозначились в полумраке столбы крыльца — иссохшие, скошенные, дремотно залаял пес.

В доме запели, заныли половицы, и по их голосам угадывалось: мечутся там, разглядывают приезжих из окон, а дверь отомкнуть боятся. Тащат что-то тяжелое, верно для защиты. Потом кто-то, припав к двери, запричитал по-польски.

Федька уразумел первый. До чего приимчив к чужой речи, пройдоха! Хозяин упрашивал господ ехать восвояси, нет у него ни угощения, ни мягкого ложа.

— Вишь, тут побывал Тадеуш, — переводил денщик. — Видать, обчистил.