Владимир Дрейер – На закате империи. Книга воспоминаний (страница 38)
С митингов он возвращался в штаб дивизии обескураженный и даже обозленный. Один раз его чуть не побили.
С Савинковым этим мне пришлось довольно близко познакомиться и неоднократно потом встречаться.
Виделся я с ним в июле 1917 года в корпусе Врангеля, затем в Москве при большевиках и в 1918 году, когда он создал свою савинковскую противоболыпевистскую организацию на социал-демократической платформе. Он жил в Москве у одной дамы, в ее квартире на Собачьей площадке[124], и смело ходил по улицам в черных очках, чтобы не быть узнанным. Совершенно непонятно, как его тогда не арестовали.
Затея его кончилась Ярославским восстанием, кроваво подавленным большевиками.
В 1920 году я его встретил в Варшаве, где он жил в гостинице «Прага» и собирался что-то делать в связи с армией Врангеля, занимавшей Крым.
В последний раз я видел Савинкова в Париже в 1925 или 1926 году перед отъездом в Россию, куда его заманили большевистские провокаторы, уверившие, что сильная подпольная организация только и ждет, чтобы он приехал и ее возглавил. Мы случайно встретились на Больших бульварах и, как старые знакомые, мирно поговорили, но он ни словом не обмолвился, что уезжает в Россию.
Судьба знаменитого революционера известна. Его сразу же арестовали, посадили в тюрьму и, несмотря на все заверения, что он верой и правдой будет служить большевикам, из тюрьмы не выпустили.
Тогда он выбросился из окна. Или его выбросили.
В преддверии предстоящего генерального сражения на австрийском фронте в Галиции солдат необходимо было вывести из состояния безделья и подготовить небольшими маневрами к предстоящей героической эпопее. Ничего, конечно, из этого не вышло, но попытки делались.
Боясь утомить долгими упражнениями разленившееся воинство, я предложил Савельеву выводить на несколько часов в поле полки дивизии, стоявшие в резерве, для тренировки.
Савельев нехотя согласился, но все поручил мне, а сам оставался у себя на квартире. Он отлично понимал, что затея эта непопулярна у солдат, предпочитавших есть, пить и ничего не делать.
В течение недели все шло как будто хорошо. Солдаты выводились на маневры, наступали, стреляли, атаковали обозначенного противника. Но полковые комитеты (тогда они были уже всюду сформированы, от роты до армии включительно) решительно восстали против всяких воинских упражнений, автором которых считали нового начальника штаба.
И в один прекрасный день, вернее, ночь ближайший полк решил арестовать весь штаб, а заодно прихватить и Савельева.
В это время при дивизии в качестве конной команды разведчиков находилось около тридцати кавалеристов, все латыши, с поручиком – тоже латышом.
Была ночь, мы все спали – трое офицеров штаба в одном доме, я отдельно в другом.
Прибегает перепуганный мой денщик Молчанов, трясет меня и от страха едва произносит:
– Ваше высокоблагородие, пехота наступает на наш штаб, уже цепи близко.
В мгновение ока одеваюсь, бросаюсь в соседнюю хату, где застаю поручика-латыша и его солдат, и отдаю приказание:
– Немедленно вышлите три разъезда по пять человек против пехотных солдат. Велите зарядить винтовки и, заняв перекрестки дорог, никого к штабу не подпускать.
– Слушаюсь, господин полковник, будет исполнено.
Сам иду к своим офицерам и прошу немедленно встать, одеться и взять револьверы.
Никакого впечатления. И только старший адъютант по хозяйственной части Катценс, тоже латыш, приподнимаясь на кровати, говорит:
– Господин полковник, сдайте лучше мне ваш револьвер, тогда, быть может, и не тронут.
– Нет, револьвера я вам не отдам. Можете лежать и спать.
Выхожу на двор, жду. Проходит час, другой… Возвращается мой поручик-латыш и, смеясь, рассказывает:
– Увидели нас пехотные солдаты, остановились и спрашивают: «Чего вы тут стоите, какую сволочь охраняете, штабных?» – потом стали ругаться и ушли.
Утром стало известно, что присутствие «сильной кавалерии» так подействовало на воображение пехоты, что она не осмелилась произвести намеченную атаку и отошла. Савельев чувствовал себя сильно испуганным и, боясь повторения, предложил мне лучше уехать из дивизии.
Латыш Катценс по окончании войны, когда образовалось независимое латышское государство во главе с президентом Улманисом, занимал ответственный пост в министерстве финансов Латвии. В 1930 году он приехал из Риги в Париж для заключения какого-то договора с Францией, завтракал у меня и был полон важности, сознавая значительность своего материального и общественного положения. Весьма вероятно, что после ликвидации большевиками в 1940 году независимой Латвии бедный Катценс вместе с президентом республики закончил свой жизненный путь где-нибудь на Колыме[125].
Довольный, что мне не придется больше оставаться в среде распропагандированных сибирских стрелков, считавшихся в течение всей войны лучшими и наиболее стойкими солдатами, я в тот же день уехал в штаб 7-й армии.
Несмотря на личное присутствие министра Керенского в армии перед началом генерального наступления, все кончилось ничем. Корпуса Скоропадского и Маркодеева сбили австрийцев с их позиций, но далеко не пошли и остановились.
И только генералу Корнилову, командовавшему одной из армий, удалось продвинуться километров на семьдесят, до города Калуша, благодаря сформированным ударным частям. Это был единственный успех на фронте за весь революционный период, и Корнилов по заслугам получил сперва фронт, а затем сменил на посту Верховного главнокомандующего Брусилова.
Пробыв сравнительно недолго в штабе 7-й армии, в мае 1917 года я получил новое назначение. Открылась свободная вакансия в кавалерии, в 7-й кавалерийской дивизии в Галиции, куда я тотчас и отправился. Командовал ею полковник Зыков, ожидавший со дня на день производства в генералы.
Отличный строевой офицер, сильный, здоровый, всегда жизнерадостный, Сергей Петрович Зыков получил за храбрость два Георгиевских креста и был вполне на своем месте. Встретил он меня весело, с удовольствием и, узнав о моей службе в кавалерии Новикова в начале войны, принял как своего боевого товарища.
Повоевали, однако, мы с ним недолго… Недели через две, совершенно неожиданно, когда мы вечером ужинали, на пороге появился высоченного роста, худой, загорелый генерал, осмотрелся, увидел Зыкова и кинулся прямо к нему:
– Это ты, Сережа, здравствуй, рад тебя видеть! Ну как дела, воюешь?
Обнялись, и Зыков, приятно удивленный, спрашивает:
– Ты почему приехал?
– Как, разве ты не знаешь?
И генерал, барон Врангель, протягивает ему бумагу:
– Вот мое назначение командиром 7-й кавалерийской дивизии.
Краска с полнокровного лица Зыкова исчезла, моментально сменившись бледностью.
– Быть не может… Что же я буду делать?
– Ты останешься командиром бригады, – спокойно замечает Врангель, – будем служить вместе.
На следующий же день Зыков, объявив себя больным, покинул дивизию, а Врангель принялся наводить порядок, нимало не огорчаясь отъезду своего старого приятеля.
Был взят в оборот дивизионный интендант, в действиях которого нашлись бесчисленные недочеты. Затем посыпались рапорты в штаб армии с различными просьбами, оставленными без ответа. Как раз в это время обозначился отход по всему фронту революционного воинства, и кавалерийские части выполняли роль арьергарда, как более стойкие.
Воинство, главным образом пехота, вначале отступало как будто с боями, а затем просто пустилось бежать, бросая ружья. Пехота, трудно поверить, делала переходы по 60 верст в сутки, лишь бы скорее добраться до русской границы.
На кавалерию выпала тяжелая задача, и она храбро сражалась, сдерживая наступающего противника.
Отступая, солдаты грабили и жгли все, что попадалось им под руку, свое и чужое. Горели склады, деревни, стога сена, а в городах поджигались без всякого смысла целые дома.
Как-то ночью штаб остановился в австрийском городе Станиславове, через который проходили отставшие пехотные группы. Врангель, я и Зыков (он вернулся, смирившись со своей судьбой) стояли на улице. Вдруг видим, как из толпы отставших выделяется несколько солдат и, проходя мимо громадного дома с магазинами внизу, ломают прикладами витрину, лезут внутрь и пытаются поджечь товары.
Врангель и Зыков немедленно кидаются туда и начинают избивать всю эту сволочь, Врангель – нагайкой, Зыков – кулаками. Ошеломленные поджигатели, не пытаясь даже сопротивляться против двух храбрых офицеров, еле унесли ноги.
В течение двух-трех недель, до окончательного отхода русских войск к границе за реки Стоход и Збруч, куда не пошли ни австрийцы, ни немцы, 7-я дивизия вела удачные бои, сдерживая противника.
Наблюдая в течение ежедневных боев Врангеля, я невольно его сравнивал с генералом Новиковым, и не в пользу последнего.
Врангель, очень храбрый и самостоятельный, в сущности, не нуждался в начальнике штаба: он все решал сам. Отдавал лично приказания, носился галопом от одного полка к другому, но нередко упускал управление боем.
После окончания ростовской гимназии, а затем Горного института его потянуло на военную службу, и начал он ее в лейб-гвардии Конном полку. Но как только началась Японская война, он тотчас оставил этот полк и уехал на Восток, в Сибирскую казачью дивизию. В Маньчжурии он получил несколько боевых наград и, вернувшись, поступил в академию.