Владимир Дрейер – На закате империи. Книга воспоминаний (страница 34)

Мы прошли в столовую; было время завтрака. Меня засыпали вопросами о том, как погиб 20-й корпус.

Но когда я обратился к дежурному генералу с вопросом, куда мне следует ехать и что принять, он, немного смутившись, ответил:

– Это вы узнаете в штабе 10-й армии в Гродно.

Но я узнал раньше, там же в Барановичах, от товарищей по академии.

Оказалось, что рапорт Залесского и заключение Бонч-Бруевича возымели свое действие, и без всякого расследования и объяснения с моей стороны мне предлагалось уйти в запас или принять батальон в пехотном полку с отчислением из Генерального штаба.

Судьба горько посмеялась над Георгиевским кавалером и «гением войны», сражавшимся в смертном бою в лесах Августова.

«Только не в запас», – была первая мысль, когда, подавленный несправедливостью, я покидал Ставку.

Генерал Попов, начальник штаба 10-й армии в Гродно, был поражен, услышав обо всем, что со мной случилось.

– Не огорчайтесь, – утешал меня Попов. – Вы у нас на прекрасном счету. Побудете недолго батальонным командиром и получите полк. У вас большое старшинство в чине полковника.

Приняв батальон в 345-м Ирбитском полку, занимавшем позицию в том же Августовском лесу у деревни Махарце, я сменил серебряные погоны на золотые армейские и скоро забыл о своем Генеральном штабе.

Мой командир, полковник Никитников, предоставил мне широкую инициативу, поручив командование тремя батальонами, стоявшими на позициях, с приданной артиллерией. Он был очень доволен, что к нему попал помощник, позволивший спокойно сидеть в резерве и играть с адъютантом в преферанс.

Вскоре в соседнем Анапском полку заболел командир, и я, как старший в дивизии полковник, принял временно этот полк и начал наводить в нем порядки, беспокоя немцев.

Так прошло три месяца.

Падение Ковно

В июле 1915 года немцы перешли в общее наступление по всему русскому фронту, угрожая крепостям: Ковно, Осовец и Новогеоргиевск.

Штаб 10-й армии для разведки и для связи между крепостью Ковно и флангом армии выслал вперед отдельную казачью бригаду – терских казаков под командованием генерала Хитрово.

Попов не очень верил в этого Хитрово, в действительности оказавшегося вялым и нерешительным человеком, и, вспомнив обо мне, дал мне предписание отправиться в эту бригаду и вступить в должность начальника штаба.

Немцы, пользуясь тем, что в русской армии почти иссяк запас патронов и ружейных снарядов, теснили нас все дальше к востоку.

Штаб армии перебрался из Ковно в Вильно.

Терские казаки отлично сражались, задерживая продвижение немцев, подходивших уже к крепостным фортам Ковно. Немцам отлично были известны все слабые места крепости еще по мирному времени благодаря шпионажу.

В Ковно находился крупный завод Тильмана. В крепости же в мирное время было немецкое консульство. Немец Тильман до войны очень дружил с офицерами Ковенской крепостной артиллерии, играл крупно и охотно проигрывал крупные суммы, бывая у них в собрании. Консул без всякого стеснения ежедневно совершал верховые прогулки по фортам и входил всюду, куда хотед.

Позже выяснилось, что они и были главными шпионами, позволившими немцам без всяких потерь овладеть крепостью в несколько дней.

Помог и военный министр Сухомлинов, упразднивший крепостные войска. В момент штурма Ковно было занято какими-то второочередными частями.

Имея задачей поддержание связи с Ковно, я заявил Хитрово, что лично поеду узнать у коменданта о положении дел. Хитрово не очень горячо принял мое предложение, ему не хотелось оставаться одному, но я настоял и поехал. Чем ближе подъезжал, тем сильнее слышались взрывы тяжелых снарядов – «чемоданов», которыми немцы обстреливали уже сам город.

Зная великолепно Ковно по мирному времени, я без труда нашел дом коменданта крепости Григорьева и сразу же наткнулся на его начальника артиллерии – они мирно беседовали перед цветником.

Представился, доложил, что хочу узнать о том, как происходит оборона крепости.

– Да вот, говорят, что немцы обстреливают уже госпиталь.

– А как же у вас, ваше превосходительство, идут бои на фортах?

– На фортах? Кажется, еще держатся. Я сведений не имею, – отвечает комендант.

В это время из дома выбежала кошка и кинулась в цветник. Григорьев бросился за ней, чтобы не испортила цветов.

Покончив с кошкой, он, довольный, вернулся и обратился к начальнику артиллерии:

– А что, наша артиллерия хорошо стреляет?

– Думаю, что хорошо, – отвечает тот. – А вот посмотрите, какой осколок я нашел возле моего дома.

И протягивает Григорьеву кусок железа.

С брезгливым чувством я распрощался с двумя главными защитниками крепости.

Кто бы мог подумать, что во главе одного из важнейших укрепленных пунктов Российской империи находится такое ничтожество, как этот Григорьев. Эти двое накануне штурма крепости мирно беседуют, болтают всякий вздор, а комендант еще и гоняется за кошкой.

Вернувшись, я послал донесение генералу Попову, где в осторожных выражениях высказал свое мнение, что крепость Ковно едва ли долго продержится.

Так оно и случилось.

Несмотря на всю доблесть артиллеристов, до конца остававшихся при своих пушках, немцы через два дня взяли крепость штурмом.

Григорьев не дождался конца и за день до сдачи крепости попросту из нее уехал.

Преданный немедленно военно-полевому суду, он был разжалован и приговорен к каторге на 10 лет.

Взяв Ковно и овладев позже Новогеоргиевской крепостью, немцы перебросили через Неман часть своих армий, остановленных только на Двине, где от Риги до Двинска был сформирован наш новый Северный фронт, порученный генералу Рузскому.

Штаб 10-й армии к осени перешел сперва в Минск, а затем в Молодечно, где и оставался весь 1916-й и большую часть 1917 года.

Генерал Попов, весьма мне благоволивший, не смирился с мыслью видеть меня, заслуженного офицера Генерального штаба, в скромной роли батальонного командира и прикомандировал к своему штабу, в ожидании первой вакансии на командование полком.

275-й пехотный Лебединский полк

29 ноября 1915 года состоялось мое назначение по линии армейской пехоты 275-го пехотного Лебединского полка, образованного при мобилизации 1914 года из кадров 121-го Козловского полка, стоявшего в Харькове.

Радости моей не было предела, и в ту минуту казалось совершенно не важным, по какой линии я буду командовать полком. Линия Генерального штаба нисколько не гарантировала ни от смерти на поле сражения, ни от ранения, ни от плена.

Едва только состоялось мое назначение, я немедленно выехал в полк, заехав по пути в штаб 69-й дивизии, представиться ее начальнику генералу Гаврилову.

Гаврилов этот, хоть и выпускник академии Генерального штаба, вероятно, дальше дивизии не пошел бы. Он командовал не очень удачно полком в Японскую войну, на Великой войне ничем себя не проявил и в должности начальника дивизии свою карьеру закончил.

За все время командования полком я ни разу его не видел у себя. Он никогда не покидал штаба, не ездил к войскам, не интересовался жизнью солдат на позиции, ограничиваясь разговорами по телефону. Всем заправлял его начальник штаба подполковник Гарф, а Гаврилов только и делал, что ежедневно боролся со своим денщиком, для укрепления мускулов, и бил мух.

Позиции посещал бригадный командир генерал Котлу-бай, грузин по рождению, относившийся с нескрываемым презрением к своему начальнику дивизии.

Гаврилов встретил меня довольно холодно – у него был свой кандидат, полковник Немчинов. От него я и принял Лебединский полк.

Мое появление было полной неожиданностью и для Немчинова, и для адъютанта штабс-капитана Калашникова. Оба они были кадровые офицеры 121-го Козловского полка, и развернутый из него 275-й пехотный Лебединский полк считали, вместе с начальником хозяйственной части Арсеньевым, своей вотчиной, никем не контролируемые. Все это вскоре выяснилось, после того как я исподволь познакомился со всеми деталями полкового хозяйства и личным составом.

Полк стоял в резерве, и отдать себе отчет во всем оказалось нетрудно.

Как известно, к концу 1915 года русский фронт окончательно стабилизировался, и война приняла позиционный характер с попытками прорывов то на одном, то на другом участке фронта. Поэтому поочередно в каждой дивизии один из полков на две-три недели отправлялся в резерв, для отдыха и пополнения.

Вступая на позицию, каждый командир принимал меры к ее укреплению проволочными заграждениями, углублению окопов, пристрелке приданной артиллерии на случай неприятельской атаки и т. п. Преимущество немцев, сидевших также за проволокой, сказывалось буквально во всем. Они громили русские позиции тяжелой артиллерией, минометами, громадным количеством пулеметов. У нас же тяжелой артиллерии почти не было, пулеметов полагалось всего 8 на полк, патроны у солдат были на счету. А фронт, поручаемый полку, превосходил иногда 3–4 версты.

Мораль пехотного бойца можно было поднять лишь частым появлением в окопах, личным примером мужества и поощрением какой-либо наградой за проявленную храбрость.

Поразившись, что за полтора года войны в полку не появилось даже музыки, что полагалось по штату, я тотчас озаботился созданием духового оркестра, а за ним и балалаечного, а позже и третьего, небольшого, из 4–5 музыкантов. Солдаты окрестили его «оркестром командира полка».